Он часто выступал на литературных вечерах с докладами — то о наследии Владимира Соловьева, то о немецком мистике Якове Беме, учившем, что человек может производить детей одною девственной мудростью, то об александрийских поэтах и флорентийских ученых. Молодые поэты чтили Дронова, но его деятельная натура требовала новых впечатлений и новых дел. Ему наскучили душные петербургские квартиры, где все понаслышке бредили новым европейским искусством. Захотелось самому побывать за границей. Мать дала ему денег, и он прожил несколько лет в Германии и во Франции, в кругу богемы, большую часть времени проводившей в кабачках и пивных.
От новых друзей Дронова отличала необычайная, унаследованная от отца работоспособность. У него была любовь к порядку, он умел долгие часы проводить за письменным столом, испещряя записные книжки пометками на десяти языках.
Погруженный в изучение средневековых мистиков и философов-идеалистов, он за несколько лет не прочел почти ни одной русской газеты, мало следил за политическими событиями в России и года за два до мировой войны, вернувшись в Петербург, почувствовал себя одиноким в родном городе. К тому времени умерла мать, уехал навсегда в провинцию отчим, и в Петрограде у Дронова не осталось больше близких людей.
Однажды он пришел на интеллигентское сборище, где много говорили о неокантианстве, соборности, александрийской культуре, — и, неожиданно для самого себя, попросил слова. Этому выступлению суждено было стать переломом в его жизни. Он стал очень модным ученым в предреволюционном Петрограде. На больших вечерах всегда с интересом ждали появления одетого по последней моде молодого доцента. Но никто не знал, что и в эту пору, как всегда, он неутомимо работал. Во всех научных библиотеках Петрограда дивились его неутомимости. Он ходил туда как на службу, и не было дня, когда бы он не сидел над толстыми фолиантами и иностранными журналами — теперь он увлекся археологией и собирался с экспедицией на Украину.
Пришли первые революционные годы, Петроград стал городом столичной интеллигенции без столицы. Оставшиеся не у дел приват-доценты, поэты, теоретики мистического балета все еще пережевывали жвачку прошлых споров и давних увлечений, отгораживаясь от современности, и гордо твердили, что их собрания — перекличка людей извечного духовного искания. Одни переходили из православия в буддизм, другие увлекались масонством, третьи создавали шутовские общества, в которых кривлялись и гримасничали люди, мнившие себя большими деятелями русской культуры. Появилась основанная известным литератором «обезьянья великая и вольная палата», где были и «изуграфы — резчики слова», и епископы обезьяньими князья обезьяньи, и вельможи, и целый сонм обезьяньих кавалеров…
Дронова в это время стали уже забывать в кругу старых друзей, а в 1919 году разнесся слух о его гибели на берегу Днестра во время налета белогвардейских банд.
Велико же было изумление участников одного литературного диспута, когда в самый разгар спора о богочеловеке и человекобоге появился в холодном полутемном зале белоколонного дома Алексей Порфирьевич Дронов.
Впрочем, нелегко было узнать его.
Раньше Дронов считался щеголем, — теперь облачился он в кожаную куртку с меховым воротником, на ногах его были желтые краги; прежде он славился безукоризненным пробором, но с годами сильно полысел; в давнюю пору он всегда насмешливо улыбался, — теперь у него был яростно-возбужденный вид. Он и говорить стал иначе — раскаты его голоса сотрясали весь огромный полутемный зал.
Но не только внешность Дронова изменилась. Не прошло и пяти минут, а слушатели уже поняли, что от своих старых убеждений Дронов отказался полностью. Спор о богочеловеке и человекобоге он объявил провинциальной глупостью; тщедушных, но высокомерных ораторов назвал ублюдками культуры; а именитого председателя собрания причислил к сонму напыщенных ничтожеств.
Дронова не смутили ядовитые реплики с мест, он не растерялся, когда кое-кто стал вспоминать его прошлые высказывания. Огромный, с всклокоченными волосами, с глазами, прикрытыми толстыми стеклами очков, он не сошел с трибуны до тех пор, пока не разошлись все участники диспута.
Назавтра стало известно, что Дронов утвержден директором научно-исследовательского института. В том старом особняке, где накануне состоялся диспут, Дронов обосновался как хозяин.
Не прошло и двух лет, как за Дроновым укрепилась слава последовательного и непримиримого марксиста.
Некоторые недоверчивые люди из числа врагов Дронова начали копаться в его биографии, надеясь найти что-нибудь неблаговидное в его поведении в годы гражданской войны. Поиски эти оказались тщетными.
Во время днестровской экспедиции Дронову удалось сделать ценные археологические находки.
В самый разгар наступления деникинцев он с громоздким багажом — с сорока тщательно упакованными ящиками — направился на север, стремясь побыстрее доставить свои коллекции в знаменитый петроградский музей.
Добравшись до большого южного города, Дронов начал хлопотать об отправке своего ценного груза в отдельном вагоне.