— Он всегда не в духе, — угрюмо сказал Беркутов. — А в самом тяжелом состоянии он находится, когда нужно принимать серьезные решения. Он привык вечно опираться на чье-нибудь плечо и, если в нужную минуту поддержки нет, ужасно злится. Видишь, позвонил ему Шустов — и я же виноват. А мне-то какое дело до их отношений? Они ведь прежде дружили, а теперь…
— Теперь они — враги навсегда, — уверенно сказала Ася.
Беркутов удивленно посмотрел на нее:
— Кто тебе говорил об этом?
— Никто не говорил, но мне кажется, что после удара, нанесенного Шустову, старик не смирится.
— Незачем все время разговаривать о людях с дурными характерами, — усмехнулся Беркутов. — Расскажи лучше, все ли ты поняла в ведомостях?
— Постараюсь понять все.
— Вот видишь… Ты и не думала, когда увлеклась впервые археологией, что придется вникать в бухгалтерские тайны? Но, понятно, отчаиваться не следует. — Подумав, он сказал: — Как мне хочется покончить со всеми здешними делами и оказаться в глуши тьмутараканской… Я ведь коренной горожанин. Поверишь ли, ни разу в жизни не видел, как овес идет в трубку. Не довелось. Когда меня направили на работу в институт, мечтал, что удастся много ездить, с природой дружить, а вышло все по-другому… Только два раза был в экспедиции, да и то не подолгу. И вот превратился в канцеляриста, организатора, в кого угодно — только не в ученого…
Он сел в кресло, закинул ногу на ногу, закурил и, пуская вверх нескончаемые кольца дыма, с ожесточением сказал:
— Ничего, я им приготовлю подарочек, Асенька, — и в самые ближайшие дни… Даже ты удивишься…
— Я уже удивлена…
— Чем же?
— Впервые вижу тебя таким раздраженным.
— Милая моя, — щелкнув пальцами, ответил Беркутов, — ты меня еще хорошо не знаешь. Я и сам могу кипеть, как самовар, вроде вашего уважаемого учителя… — Помолчав, он взял из рук Аси пачку исписанных бумаг.
— Впрочем, давай-ка твою канцелярию. Окончательное решение принято: всю прозу житейскую я беру на себя, а вдохновение оставляю тебе одной…
— Раз уж придется мне заниматься канцелярщиной, то лучше все изучить заранее…
— Ты меня не поняла. Шустов, конечно, в экспедицию теперь не поедет. Значит… значит, я с тобой еду! Понятно? Будешь у меня под началом… От забот тебя избавлю… Ты рада?
Ася ответила не сразу. Беркутов покачал головой и сказал с укоризной:
— А уж про себя честно могу сказать: рад, очень рад, Ася, поездке с тобой. Хорошо у нас начнется будущая весна.
В те годы немного нашлось бы в Ленинграде ученых, жизнь которых была бы так богата событиями и приключениями, как жизнь Алексея Порфирьевича Дронова.
Он родился на Васильевском острове, на одной из линий, где издавна селились профессора университета, и мать его мечтала, что Алеша станет таким же ученым, как его отец. Старик Дронов женился уже в преклонном возрасте на молоденькой курсистке, изучавшей под его руководством обычное право европейских народов. Алеша появился на свет, когда отцу шел пятьдесят девятый год, а матери только что исполнилось двадцать четыре. Отец был человеком очень упорным в работе, и вся жизнь его была расписана по часам и минутам.
В библиотеках и архивах он проводил большую часть дня, домой возвращался поздно вечером усталый, погруженный в свои думы, и мало внимания уделял маленькому сыну.
Мать баловала мальчика, шила ему красивые костюмы — бархатные курточки с пестрыми нашивками, штанишки с голубыми лампасами — и уверяла знакомых, что Алеша станет со временем великим человеком.
Дронову было семь лет, когда умер его отец. Мать вскоре вышла замуж за известного петербургского артиста, человека доброго, общительного и очень веселого. Сразу же изменился уклад жизни в старой профессорской квартире. Библиотеку Дронова купил преуспевающий присяжный поверенный, рукописи передали товарищу по кафедре, а кабинет превратили в гостиную артиста. Вместо полок и этажерок появились ломберные столы и зеркала, у стены, где тридцать лет простоял кожаный диван, поставили тахту со множеством подушек, портреты угрюмых бородатых юристов заменили изображениями красивых смеющихся женщин, и очень часто стали собираться на старой квартире знакомые отчима Алеши — говорливые и самоуверенные молодые люди.
Отчим любил пасынка, так же, как мать, предсказывал ему блестящее будущее, но хотел сделать Алешу не ученым, а драматическим артистом.
К семнадцати годам Алеша отлично говорил по-французски и по-немецки, неплохо пел, хорошо читал стихи и уже привык к всеобщему поклонению. В университете его признала своим группа молодых поэтов-мистиков, враждовавших с кружком старых декадентов, и он стал их вожаком.