Председатель городской Чрезвычайной комиссии, к которому Дронов обратился за содействием, заинтересовался рассказами ученого и забронировал для него вагон. Но как раз в тот день, когда коллекции были погружены, в город ворвались белые части. Кто-то донес на Дронова, как на человека, якшавшегося с чекистами, и не прошло суток, как он уже был доставлен в контрразведку.
На первом же допросе Дронов показал, что он не из тех людей, от которых можно чего-нибудь добиться угрозами. Он особенно разъярился, когда узнал, что заветные ящики вскрыты, а коллекции расхищены, и, не боясь белых офицеров, с похвалой стал говорить о председателе Чрезвычайной комиссии, черноморском матросе, заботившемся о сохранении культурных ценностей.
Сразу после допроса Дронова отправили в тюрьму. Ему грозила виселица, но накануне казни он бежал с тремя рабочими-коммунистами, перешел линию фронта и оказался в новой советской столице в самые трудные дни гражданской войны.
С тех пор во взглядах Дронова произошел глубокий перелом, и он стал считать себя марксистом. В Наркомпросе приветствовали переход недавнего идеалиста на новые позиции.
Властный характер Дронова требовал от людей беспрекословного подчинения, и как-то само собой стало получаться, что образовалась в институте целая группа учеников, последователей, поклонников. С тех же пор, когда в тысяча девятьсот двадцать шестом году начал здесь работать Беркутов, почитатели Дронова стали настоящим воинствующим орденом.
Возражать директору было не принято, спорить с ним считалось непристойным, каждое сочинение его объявлялось эпохальным.
Асе не очень понятны были отношения, существовавшие между ее мужем и Дроновым. Непримиримый в спорах с другими людьми, Беркутов в разговорах с директором становился податливым и сговорчивым. Он охотно выполнял его поручения, защищал его на заседаниях в Наркомпросе, никогда не вступал с ним в спор. И все-таки Ася чувствовала, что подлинный хозяин института — Беркутов.
Споря с научными работниками, Беркутов обычно ссылался на волю Дронова, и недальновидным людям казалось, что во всех неполадках виноват директор. Только старый Шустов думал иначе и недолюбливал Беркутова еще больше, чем Дронова.
Узнав, что Ася вышла замуж за Беркутова, Шустов с обычной своей прямотой не постеснялся сказать любимой ученице:
— Не слишком ли рано начали устраивать семейный быт? Ведь это вам не диссертацию писать, голубушка, — сочувственно сказал он. — Ведь это — на всю жизнь.
Ася обиделась, ничего не ответила, и с тех пор старый профессор избегал с нею разговаривать о Беркутове. Зато сама Ася в одинокие вечера не раз задумывалась, вспоминая начало своей любви. Каким необычайным человеком казался ей тогда Беркутов, сколько интересного рассказывал о своем прошлом, о гражданской войне, как часто находил на карте города, где был ранен и контужен, и фронтовые дороги, памятные по боевым годам.
Нет, она верила, что жизнь скоро наладится. А вот друзья Беркутова, с которыми она иногда встречалась на загородной квартире мужа, не очень нравились ей.
Однажды в вагоне пригородного поезда она обратила внимание на сидевшего неподалеку мужчину во френче со следами споротых петлиц.
Он был, видимо, немного навеселе и дремал, опустив лысую голову и широко расставив ноги в высоких хромовых сапогах. На остановках он просыпался, удивленно поглядывал на немногочисленных пассажиров, укоризненно покачивал головой и засыпал снова.
Но вот уже показались огоньки пригородной станции. Ася вышла в тамбур, и вслед за нею направился ее попутчик. Внимательно поглядев на молодую женщину, он протянул ей руку и громко сказал:
— Вы — Ася Прозоровская!
Ася удивленно посмотрела на него, а он, как ни в чем не бывало, улыбнулся и спокойно сказал:
— Наконец-то довелось встретиться.
— Я не привыкла так знакомиться…
— А вы не сердитесь: вашу фотографию мне не раз показывал Беркутов.
— Вы Георгия Николаевича знаете?
— Конечно! Старый его товарищ по гражданской войне. Вместе из одного котелка кашу ели, одной шинелью накрывались, одним шилом брились, от одного костра дымом грелись… Неужели он вам обо мне никогда не говорил? Ведь я — Гай, Родион Гай…
— Нет, ни разу вас не вспоминал.
— Узнаю Жоржика, — укоризненно заметил Гай. — Не любит он даже друзей впутывать в свою семейную жизнь. Но я его перехитрил: сам с вами познакомился…
Они шли по плохо освещенным пустынным улицам пригорода, и Гай, ехидно посмеиваясь, говорил, что Беркутов встретит его нелюбезно.
— Очень недоволен будет, что я с вами познакомился. Но вы не волнуйтесь: у меня одно заветное слово есть, оно его сразу смиряет.
Все вышло так, как он предсказывал. Беркутов не мог скрыть своего раздражения, когда увидел, что вслед за Асей входит в комнату улыбающийся Гай. Но стоило Гаю шепнуть несколько слов на ухо Беркутову, и тот сразу же успокоился.
— Садись, садись, — сказал Беркутов Асе, — отдохни немного с дороги. А мне придется заняться хозяйством: надо подумать об угощении.