Только начинало смеркаться, и кое-где в отдалении зажигались первые огни. Город был внизу, за обрывом. Золотом отливали купола церквей и соборов. За изжелта-голубоватой дымкой угадывались знакомые старинные здания. Словно наспех наложенные на кальку линии, бежали с холмов кривые московские улицы. Мягкие, зыбкие сумерки скрадывали очертания кварталов. Если долго смотреть на одну точку сверху, начинает казаться, что она медленно перемещается в пространстве. Вот и сейчас Афонину привиделось, будто весь огромный разноцветный мир, раскинувшийся за обрывом, медленно движется, что здания, как корабли, разворачиваются к Москве-реке, туда, где все быстрей и быстрей струится изжелта-голубоватая дымка.
На краю небосклона робко зажглась первая вечерняя звезда, и тотчас осветились правительственные здания в Кремле. Многоярусный поток света струился теперь над Москвой, озаряя вечернее небо.
Таня Игнатьева всегда радовалась первому снегу: зимой совсем по-другому выглядела заводская окраина, и каждый с детства знакомый дом прихорашивался и молодел. А уж об их, игнатьевском, доме и говорить нечего. Летом ясно видны даже заплатки на крыше. Не то зимой… Заметет дорожки чистый снежок, ровной пеленой накроет ближнее поле, и пустыри, и редкие огороды, и все вокруг станет веселее, нарядней. А самое удивительное, что выпадают иногда дни, когда заплаканное, тусклое северное небо вдруг светлеет и на короткое время приобретает замечательно чистый синий оттенок. И хорошо же в такие дни в самом последнем переулке старой ленинградской заставы! За этим переулком кончаются жилые строения и начинается кладбище. В детстве Таня любила ходить туда со Степаном. На кладбище был уголок, который она запомнила с первых детских лет, — здесь высился памятник из гранита, и на нем золотом были выбиты слова: «Безумству храбрых поем мы славу». Таня знала, что здесь похоронен ее дед, Иван Иннокентьевич Игнатьев. Он умер еще до революции, а памятник поставили в двадцатом году. На большой площадке хоронили тогда курсантов летных школ и матросов. Ветер со взморья трепал ленты венков, и с выцветших фотографий глядели на Таню молодые загорелые лица. Неподалеку от этих могил забытым скульптором, бывшим в начале двадцатых годов в большой моде, воздвигнуто высокое сооружение. Оно привлекает внимание людей, впервые посещающих кладбище. Беспорядочное нагромождение каменных кубов, спиралей и плохо обтесанных глыб по замыслу скульптора должно было изображать Ивана Иннокентьевича.
Стальными шурупами была привинчена к гранитной глыбе застекленная фотография, Таня гордилась дедом и радовалась, когда, перелистывая книги, посвященные истории революционного движения, находила его имя. В детстве она часто носила на могилу полевые цветы, но со временем все реже стала бывать там, и только в очередную годовщину его смерти вместе с родителями и братьями ходила на кладбище. Иногда к ним присоединялись старые товарищи Ивана Иннокентьевича, его друзья по подпольной работе, «однопроцессники», как называл их дед. С каждым годом их становилось все меньше — с неумолимой быстротой двигалось время…
Зато, какая погода ни стояла бы на дворе, неизменно появлялся здесь Самсон Павлович в своей огромной шапке, старомодных ботах и в широком пальто с длиннейшими рукавами.
Он знал Ивана Иннокентьевича еще с детских лет, со времени своей дружбы с Митяем, и каждый раз, когда справлялись поминки, рассказывал что-нибудь интересное о тех днях, когда имя старого Игнатьева славилось на петербургских заводах.
Таня любила слушать эти рассказы. Ей казалось удивительным то почти легендарное время. У нее в столе хранились материалы из семейного архива, и порою она перебирала их, внимательно вчитываясь в пожелтевшие от времени страницы. На старых удостоверениях и мандатах отца она узнавала четкий почерк Ленина и подолгу шуршала бумагами, вспоминая дни, когда Дмитрий Иванович приезжал с фронта домой, в Петроград, в широкой шинели и с наганом в новенькой хрустящей кобуре.
Тане были непонятны тогда разговоры взрослых, но со старшим братом Емельяном она дружила и часто просила его показать на карте, где же воюет отец. Он показывал ей города и села, дальние горы и морские берега, и Таня запоминала мудреные названия. Это были ее первые уроки географии.
— А ты тоже будешь воевать, когда вырастешь? — спрашивала она Емельяна.
— Если придется, буду, — отвечал он, усмехаясь, и она гордилась старшим братом, который, казалось ей, станет со временем так же знаменит, как дед.
Когда начал подрастать Степан, Таня уже была взрослой девушкой, но старшего брата уважала так же, как в детские годы. К тому времени он ушел в армию. С границы Таня иногда получала короткие письма от Емельяна, и в такие дни чувствовала себя счастливой.