— Приходится укрывать от непросвещенных умов и ловких рук. Ведь есть и такие, с позволения сказать, любители книги, которые не стесняются стащить то, что плохо лежит. Вот потому-то и держу свое главное достояние под самым потолком… А то, — шутливо добавил он, — и эти книги поместили бы наши головотяпы из института рядом с моими на черную доску…
Он похож был на сказочного гнома в своей круглой шапочке и в теплых бурках.
Улыбаясь и щурясь, он сыпал сверху словами, и Ася улыбалась, когда он поглядывал на нее, а жена его, не слушая, читала «Огонек».
— Видите, как я нуждаюсь в свежей слушательнице, — с легким оттенком обиды заметил Шустов. — Моя супруга уже слышала сто раз все, что я хочу рассказать. Но мы попросим ее извинить нас. Хочется все-таки старое припомнить…
Он доставал с разных полок книги и рукописи, складывал их на столе, разбирал с помощью Аси мелкую печать и был по-настоящему счастлив, что есть кому показать свои богатства.
— У меня ведь какое правило? Поставил книгу на определенное место — и там ей положено стоять до конца моих дней. Иначе потонул бы в бумажном море.
Он спустился с лестницы и, подмигнув, сказал Асе:
— А я во сне видел, что вас ждут большие неприятности…
Послышался звонок на лестнице, Шустов пошел открывать и почему-то долго не возвращался. Его жена последовала за ним. Ася осталась одна в большой, заставленной книгами комнате.
Каково же было ее удивление, когда она увидела в дверях рядом с Шустовым смущенного, словно напуганного чем-то Дронова. Очевидно, какие-то важные слова были уже сказаны, но и теперь еще оба бывших товарища были смущены.
— Проходите, проходите, — тихо говорил Шустов, а сам не двигался с места.
— Вы уж извините, шел из института и вдруг увидел огонек в знакомом окне, — оправдывался Дронов. — И так, знаете, потянуло…
— Давненько мы не разговаривали…
— Очень давно, — подтвердил Дронов.
Только теперь он увидел Асю и направился к ней, морща лоб:
— Рад видеть вас, Анна Тимофеевна…
Ася почувствовала, что она сейчас лишняя в этом доме, — ведь неспроста пришел сюда Дронов, и вряд ли хочется ему, чтобы Ася была свидетельницей его объяснения с бывшим другом. Она сразу заторопилась домой, и Шустов не удерживал ее: должно быть, многого он ждал от разговора с Дроновым.
Когда Шустов женился на Нине Александровне Бекетовой, оба они были молоды и мало думали о будущем. В самом начале века, в одну морозную и малоснежную зиму, они веселились вовсю, вместе бывали на всех премьерах в театрах, в концертах, на всех вернисажах, и Нине Александровне казалось, что так, в непрестанных удовольствиях, и пройдет ее жизнь. Но надежды ее были обманчивы. В одно прекрасное утро молодой приват-доцент университета облачился в скромную тужурку и заявил жене, что снова возвращается к обычному укладу своего быта. Сутки у него точно расписаны, и он не позволит никаких отклонений от своих правил: в определенное время будет вставать, в определенное время завтракать, обедать и ужинать, в определенное время ложиться спать. Вся жизнь подчинена науке, только науке. Расписание — закон его быта, и он будет самым точным образом придерживаться этого расписания, как исправный кондуктор. Выработанный однажды распорядок дня не нарушался годами, и поэтому у Шустова всегда находилось свободное время для посещения театров, выставок, концертных залов, — это тоже было учтено им заранее, при составлении плана жизни.
Нина Александровна ненавидела правила, выработанные мужем, и в первые годы семейной жизни немало плакала тайком. К тому же первый ребенок родился мертвым, и после этих неудачных родов больше детей у них не было. Одиноко чувствовала она себя в большой квартире, заставленной шкафами с коллекциями, собранными Шустовым во время путешествий, и нескончаемыми книжными полками. На полки оседала пыль, и Нина Александровна возненавидела за это книги. В летние месяцы Шустов обычно уезжал в экспедиции. Нина Александровна была предоставлена самой себе. Лет десять ездила она лечиться от каких-то болезней с мудреными названиями на русские и заграничные курорты, но с годами отказалась от дальних поездок и мирно проводила летние месяцы на даче под Петербургом.
Тем временем Шустов продолжал свои неустанные труды: летом — в поле, зимой — в библиотеке. Работал он с огромным усердием, и все больше книг, подписанных его фамилией, появлялось на книжных полках. Нина Александровна жила рядом с ним, но с годами чувствовала себя все более чужой мужу: он привык не делиться с нею своими мыслями — разве за столом во время обеда побеседует на хозяйственные темы, поговорит об очередной прислуге, которую часто, слишком часто меняла Нина Александровна, и тем дело ограничится.
Шустов ничего не рассказывал Нине Александровне о своих недавних неприятностях в институте, и она не знала, какие враждебные отношения установились между Дроновым и ее мужем.
— Хорошо, что вы пришли наконец, — сказала Нина Александровна, накрывая на стол, — вы, Алексей Порфирьевич, давно у нас не бывали, я уж моему старику не раз напоминала, чтобы он позвал вас в гости.