Дронов понял, что Шустов ничего не сказал жене о своей ссоре со старым другом. За столом, во время чаепития, говорили больше о разных мелочах, о погоде, о происшествиях, которые так щедро живописала вечерняя газета, — и только в двенадцатом часу, когда Нина Александровна ушла в спальню, пришло время для откровенного объяснения.
Они сидели в библиотеке, у окна, за накрытым плюшевой скатертью круглым столом, и молча курили. Дронов первым прервал молчание:
— Я знал, что ты меня встретишь как друга, — тихо сказал он. — Прошлое нужно забыть: ведь все то, что было в институте, стало возможным только из-за моих ошибок.
— Я тоже так думаю, — прямо и решительно ответил Шустов.
— Но совсем недавно произошло у меня на службе одно событие, которое вреднейшим образом отразилось на моих делах. Я подал заявление об уходе из института…
— Не может быть.
— Совершенно серьезно.
— Из-за Беркутова?
— Нет, бывший мой заместитель тут ни при чем… Но все, что произошло за последнее время, заставило меня пересмотреть взгляды на многое… Бывает в жизни каждого ученого такая пора подведения итогов. И как часто именно в ту пору, когда нам кажется, что мы всего достигли, рушатся самые основы наших выдуманных, но не подтвержденных жизнью теорий…
Он замолчал и долго вертел в руках толстый мундштук, потом искренне добавил:
— И все-таки, хоть чувствуешь свою неправоту, нужно много сил, чтобы отказаться от старых заблуждений.
Шустов в знак согласия кивнул, и Дронов продолжал, увлеченный воспоминаниями:
— Именно такое чувство было у меня, когда я стал на сторону советской власти в самые первые революционные годы. Немного было тогда ученых, пошедших работать с новой властью, и даже страшновато было жить среди всеобщей ненависти людей своего круга. Но я решился…
— И правильно поступил, — подтвердил Шустов. — Это была, может быть, лучшая пора твоей жизни…
— Теперь я снова чувствую себя перед прыжком в будущее. Все умозрительные схемы мне показались в один прекрасный день бесконечно скучными, и я отказался от них. Конечно, фактический материал накоплен большой, это могу сказать без хвастовства… Но очевидно, перерабатывать его нужно по-новому…
Он пододвинул свое кресло к Шустову и понизил голос:
— За эти дни я очень много испытал. Тебе, конечно, известно, что у нас существует комитет по латинизации письменности…
— Меня включали в него в позапрошлом году, еще до проработки в институте, но я отказался, — ответил Шустов. — Принципиально не захотел. Ну сам посуди, могу ли я запятнать свое научное имя решением войти в учреждение, ставящее своей целью перевести русский алфавит на латиницу?..
Дронов вскочил со стула и нервно заходил по комнате, не выпуская изо рта мундштука с давно потухшей папиросой.
— Ты ответил именно моими словами. Понимаешь, последнее время, после неприятностей с Беркутовым, я немного отошел от практической работы по институту, и у меня стало больше свободного времени. Вдруг приезжает из Москвы один из членов Государственного ученого совета — и прямо ко мне. Оказывается, кто-то внес предложение сделать наш институт опорным пунктом по подготовке латинизации русского алфавита. Я попросил дать две недели на размышление и занялся изучением вопроса. И что же оказалось? Петр-то Великий неспроста отверг в свое время латинизацию — не подходит этот алфавит к русскому произношению. Да и есть ли политический смысл в изменении алфавита? Ни малейшего! Только сейчас народные силы занялись культурной революцией — и вдруг все пойдет вверх тормашками. Это значит, надо заново переучивать миллионы людей, перепечатывать все книги, самого Пушкина печатать по-новому. И во имя чего? Во имя нелепых экспериментов каких-то путаников… Ведь мы уже провели реформу правописания, еще в самом начале революции сдали в архив за ненадобностью все эти фиты, ижицы и яти. Теперешнее простое правописание заменить сложной латиницей? Да нам народ никогда этого не простит.
— И ты сказал о своем решении члену Государственного ученого совета? То-то буря была, наверно.
— Вот после этого разговора я и подал заявление об уходе из института.
Долго проговорили они в тот вечер, а перед уходом гостя Шустов спросил, нет ли вестей о Беркутове. Дронов ответил не сразу, и Шустов долго смотрел на него испытующим взглядом.
— Занятная история, — проговорил наконец Дронов. — Новый мой заместитель клянется, что у Беркутова дело очень нечисто по части биографии. Нередкая история революционных лет… Человеческая накипь… Грозится все раскрыть…
— Слушай, — сказал Шустов, выходя на площадку, — у меня к тебе большая просьба: пока ты не сдал институт, помоги моей ученице, бывшей жене Беркутова…
— Анне Тимофеевне?
— Именно ей. У нее теперь из-за Беркутова большие неприятности, а она ведь ни в чем не виновата. Просто молоденькая, неопытная девушка вышла замуж за мерзавца, и теперь приходится отвечать… Хорошо еще, что вовремя развелась…
— Обещаю. Обязательно помогу, — сказал Дронов, осторожно спускаясь по крутой, плохо освещенной лестнице.