Рейхардт снял треуголку и вытер лицо тыльной стороной руки. Затем огляделся вокруг: во всем ряду жнецов остановился только он. Перерыв не объявляли уже несколько часов, но остальные работали как ни в чем не бывало. Неужели они вообще не устают? Или просто выслуживаются перед десятником? Ведь не может быть, чтобы у них совсем ничего не болело, не ломило плечи от стольких часов махания косой, не деревенело бедро от постоянных поворотов тела. Ведь не рухнет же мир и не улетучится пшеница, если они дадут немного роздыху ногам. Улучив момент, когда десятник отвернулся, Рейхардт опустил косу. Мозоли на руках горели, но ничто не причиняло ему столько страданий, как проклятая поясница. Он закрыл глаза и глубоко вдохнул, стараясь прийти в себя. Теперь он лучше понимал звук скребущего по земле металла, похожий на скрежет скрещенных шпаг. В юности от этого звука по телу бежали мурашки. Но постепенно он привык и даже стал находить в нем что-то приятное. А начинающие жнецы небось и теперь скрипят зубами. Но только не он. Он стойкий. Он не старый, он опытный. И вовсе не устал. Просто ему нужно перевести дух. Минут пять. Сущая пустяковина. Раньше он тоже не нуждался в передышках, но косил гораздо хуже. Вопреки тому, что воображают некоторые мускулистые кретины, в этом деле силища не нужна. Достаточно знать, на какой высоте стебля следует держать косу. Если резать слишком высоко, стебель получится короткий, и десятник будет орать. А если вести косу низко, почти у земли, усилий требуется гораздо больше, но почти никто не видит разницы. Уж не говоря о том, как некоторые держат косу! Полное отсутствие сноровки! Нет, опытом он любого переплюнет. Даже десятника. И эти люди будут учить его убирать пшеницу? На полевые работы, как и на любое дело, требуется время. По крайней мере, если делать все на совесть. Сам он любит делать на совесть. Поэтому и нужны ему пять минут, пять пустяшных минуток на отдых.
Не поднимая головы, синхронно двигаясь цепочкой к побелевшему солнцу, жнецы продолжали выкашивать горизонт.
По мере того как они продвигались, идущие за ними женщины собирали с земли колосья и вязали их в снопы. Грузчики кидали снопы на телеги и свозили на волах под навес. Рейхардт всегда старался подрядиться возчиком, потому что возить снопы гораздо легче, чем жать. Но на этот раз десятник сам подошел к нему сзади и похлопал по плечу: Ты! Рейхардт обернулся к десятнику с самым бодрым видом, стараясь скрыть, что еле жив от усталости. Неплохо поработали, а? сказал Рейхардт, обводя рукой вокруг и стараясь улыбнуться. Терпимо, ответил десятник, послушай, ты ведь здесь давно? Рейхардт весь напрягся и впился глазами десятнику в лицо, пытаясь угадать, ставят ли ему это в вину или в заслугу. Более-менее, ответил он в тон десятнику. Хочу тебя кое о чем попросить, продолжал тот. Все, что прикажете, облегченно заулыбался Рейхардт, я как раз собирался двинуться дальше, но, если у вас есть что-то другое… Отправляйся под навес, выбери самое лучшее зерно и отвези его на конной телеге в особняк Вильдерхаусов. Конечно, сударь, кивнул Рейхардт, будет исполнено! Вот и хорошо, сказал десятник и отвернулся. Господин десятник, окликнул его Рейхардт, я извиняюсь! Чего тебе, обернулся тот с таким видом, как будто у него отнимают время. Да нет, ничего, я извиняюсь, затараторил Рейхардт, просто я подумал, одним словом, оплатят ли мне эти часы? Какие? удивился десятник, которые ты потратишь на дорогу? нет, конечно нет, старик! речь идет об одолжении, а не о работе, я ведь не сомневаюсь в твоей доброй воле, или мне следует усомниться? Нет, конечно нет, господин десятник, поклонился Рейхардт, я просто спросил, потому что я-то, конечно, сделаю все, что прикажете, но в циркуляре говорится, что для перевозок… Десятник оборвал его смехом: Вижу, у тебя друзья в парламенте, что ж, обязательно буду иметь в виду. А теперь — марш за телегой! и давай, старик, пошевеливайся! да не забудь: не на волах, а на лошадях.