Заручившись наконец согласием господина Готлиба, они стали встречаться три раза в неделю во второй половине дня, чтобы работать на постоялом дворе под предполагаемым присмотром Эльзы. Каждый раз перед уходом Софи намеренно пила кофе в компании отца, стараясь оставить его в добром расположении духа. Они говорили о родственниках, о последних событиях в знакомых семействах, о предстоящей свадьбе, о забавных эпизодах из детства Софи, умилявших господина Готлиба. Около трех она целовала его в лоб и с рассеянным видом уходила. На улице Старого Котелка Софи появлялась в сопровождении Эльзы. Они заходили на постоялый двор вдвоем, но, выждав разумное время, Эльза потихоньку выскальзывала на улицу. Убедившись, что за ней никто не следит, она садилась в экипаж и отправлялась на собственное свидание. Уговор с господином Готлибом предусматривал их обязательное возвращение до того, как сторож закончит семичасовой обход. В семь тридцать они встречались у барочного фонтана. Это место было выбрано потому, что регулярное появление Эльзы на постоялом дворе в одиночку, да еще в одно и то же время, вызвало бы больше подозрений. Зная, что за ними следят, они старались не таиться, а, наоборот, вести себя как можно естественней, ибо только так и могли бороться со сплетнями. Хорошо, что сейчас лето, говорила Софи, иначе возвращаться пришлось бы намного раньше.
В течение тех четырех часов, которые они могли три раза в неделю проводить наедине, Софи и Ханс чередовали книги с постелью, ища друг друга в словах, читая тела друг друга. И так, постепенно, хоть и бессознательно, вырабатывали общий язык, интерпретируя то, что прочитали, переводя друг друга. Чем дольше они были вместе, тем чаще замечали, как много общего между любовью и переводом, между умением понять любимого человека и воссоздать текст, выразить стихи, написанные на чужом языке, и облечь в слова чужие чувства. Обе эти миссии представлялись им счастливыми и бесконечными, ведь всегда оставалось место сомнениям, неточно подобранным словам, ускользнувшим оттенкам. Еще они поняли, что никогда не смогут до конца постигнуть друг друга, ни в любви, ни в переводе. Образование, политические взгляды, особенности биографий выступали в роли фильтров. И чем больше они копались в этих различиях, тем больше возникало сложных ситуаций, препятствий и недоразумений. И все же объединявшие их межъязыковые и межличностные мосты продолжали расширяться.
Софи обнаружила, что во время близости с Хансом испытывает те же ощущения, какие посещают ее в процессе перевода. Казалось бы, ей отлично известно, что именно она хочет сказать, к чему стремится. Но постепенно эта уверенность начинала улетучиваться, оставляя место лишь восторженному, необъяснимому интуитивному чувству, которому она отдавалась, не думая о результате. Иногда ее посещало озарение, вспышка света, в которой она могла видеть то, что искала: конечный смысл, точное звучание, верное слово. Тогда она закрывала глаза, и ей казалось, что ей вот-вот удастся объять огромную сферу, удержать ее в руках и полностью постичь. Но как раз в тот момент, когда она была близка к вершине и собиралась написать об этом Хансу или заговорить с ним с этой высоты, мысль ее вдруг рассыпалась, сфера выскользала у нее из рук и разлеталась на тысячи кусков. И хотя Софи понимала, что никакой душевный трепет, никакие стихи нельзя передать другими словами, ибо такое слияние недостижимо, все же единственное, чего ей всегда хотелось, закончив, — начать все сначала.
В намерения Ханса, частично совпадавшие с еженедельными заданиями редакции, входила работа над современными европейскими поэтами, хотя неосуществленную мечту о поэтической антологии, на которую Брокгауз не был готов по коммерческим причинам, он не оставлял. «О скольких странах идет речь?», как-то поинтересовался в своем письме редактор. «О стольких, сколько осилим», не задумываясь, ответил Ханс. «Пришлите нам пробную подборку», не без иронии, судя по всему, ответил редактор, «тогда и поглядим». Но Ханс был уверен, что, заручившись терпением и поддержкой Софи, он все-таки добьется выхода сборника в свет.