Ночь. Шум, голоса, растревоженная мебель — все смолкло несколько часов назад. В воздухе плывет звон сверчка, родившийся из тишины. По всему дому разлита мягкая тьма, в которой канделябры первого этажа с трудом пробивают прорехи. В гостиной пустынно, котелок не пыхтит. Ничто не шелохнется и на втором этаже. Ни капли света не падает на ступеньки. Зато в коридоре третьего этажа где-то медленно движется маслянистый огонек. Лиза идет босиком, на цыпочках, словно ступает по колючкам, старательно держа равновесие, чтобы не пролить ни капли из плошки: она знает, что даже капля масла может завтра ее выдать. Заледеневшие Лизины ноги доходят до конца коридора и останавливаются перед комнатой номер семь. Пульс ее становится неровным, и она боится опрокинуть светильник или совершить еще какую-нибудь оплошность. Острые бугорки груди пылают под тканью рубашки, Лиза на секунду задерживает дыхание, внутри у нее пустота. Она слышит собственный выдох. Считает удары сердца. Один. Два. Три. Сейчас или никогда.
На Лизину руку, тихонько толкающую дверь, падает свет керосиновой лампы, ногти ее вспыхивают, пальцы светятся словно изнутри. Ханс пока еще ничего не понял, потому что он уже отложил книгу и погружается в сон, мысленно декламируя то, что прочитал минуту назад. На стуле рядом с кроватью подрагивает огонек керосиновой лампы. Ханс лежит, привалившись к спинке кровати, на нем только короткие белые штаны. На его груди раскрытая книга. Лиза разглядывает его длинные ноги, большие оттопыренные пальцы. Она подходит к кровати. Подогнув колени, наклоняется, чтобы опустить кружок светильника на пол. Когда она снова выпрямляется, сердце ее так и подпрыгивает: открытые глаза Ханса блестят и смотрят на нее так пристально, что ей становится страшно.
Приподнявшись на локте, Ханс разглядывает Лизу с неменьшим испугом. Он видит поднятые, острые плечи. Ви-дит проступающее сквозь рубашку пятно ее тела. Видит пушок на бедрах, на стройных бедрах, которые сейчас робко уткнулись в край кровати. Он все еще спит? Нет, он вовсе не спит и отлично это знает. Левая Лизина лямка начинает сползать. Сползла. Ханс пытается сосредоточиться на числе тринадцать. Много это или мало? Плечи приподняты, ключицы тоже. Ему с трудом удается думать. Лиза продолжает раздеваться, словно сомнамбула, словно она здесь одна. Много это или мало? Смотря для чего, смотря когда. Кожа и волосы Лизы пахнут теплым маслом. Ханс неподвижен, совершенно неподвижен. Он ничего не предпринимает, это не его вина. Он видит выглянувший сосок, новое солнце. Но не может не думать о том, что есть точка, после которой бездействие становится таким же активным, как и любое действие. Много это или мало: тринадцать? Подушечки Лизиных пальцев шершавы и одновременно деликатны. Ее пальцы обследуют его грудь. Жизнь безобразна, безобразна. Задыхаясь от лихорадки, от разнонаправленной боли, Ханс едва приподнимает руку и перехватывает Лизино запястье. Сначала запястье сопротивляется. Потом сдается. Лиза отдергивает руку и снова надевает рубашку. Она не хочет на него смотреть, не позволяет ему поймать себя за подбородок, она вертит головой, изгибаясь, как масляный фитиль. Но в конце концов Лизин подбородок пойман, Ханс сжи-мает его двумя руками, она соглашается на него взглянуть и показать залитые слезами щеки. Вслух не произносится ни слова. Прежде чем отойти от кровати, она порывисто целует его в губы, и он не противится. Дыхание Лизы пахнет карамелью.
Дверь закрылась, Ханс падает на спину, он дрожит. Лоб его покрыт холодным потом, кожа пылает. Он пытается собраться с мыслями. Пытается убедить себя, что поступил правильно, поздравить себя с этим. Но он почти уверен: предприми Лиза еще хоть одну попытку, продлись этот поцелуй еще немного, и он последовал бы за ней и даже оказал бы ей содействие. Жизнь безобразна, безобразна. Он резко вскакивает, наступает на упавшую книгу, идет к рукомойнику и несколько раз окатывает голову водой, совершенно не чувствуя холода.
Вернувшись из поездки, Альваро первым делом отправился на улицу Старого Котелка. Он взбежал по лестнице, не обращаясь с расспросами к господину Цайту, бросившему на него из-за конторки сонный взгляд. В седьмом номере никто не отзывался, и Альваро охватили дурные предчувствия. Узнав от Лизы, что Ханс только что вышел, он облегченно вздохнул. Шарманщика на Рыночной площади уже не было, поэтому Альваро нанял экипаж до пещеры. Там он и застал всю троицу, старика, Ханса и Франца, распевающих неаполитанскую песню под аккомпанемент шарманки, старик тянул сиплым голоском, Ханс пытался ему подпевать, не зная слов, а пес лаял и выл, демонстрируя невероятное чувство ритма.