По дороге в кафе «Европа», напустив на себя тот небрежный тон, какой обычно свойствен мужчине, решившемуся проявить эмоции перед другим мужчиной, Альваро признался Хансу: Знаешь? а я уж было подумал, что ты уехал. С чего бы это? удивился Ханс. Это трудно объяснить, ответил Альваро, просто каждый раз, когда я еду к своим и некоторое время говорю на родном языке, мне начинает казаться, что Вандернбурга не существует, что он исчез с лица земли, понимаешь? что с каждый днем он удаляется все дальше и что моих друзей в нем тоже больше нет, более того, что все они — плод моего воображения. Альваро, Альварито, рассмеялся Ханс, даже не знаю, кого в тебе больше: фантазера или романтика. А в чем же разница? улыбнулся Альваро. В центре перекрывающих друг друга отражений в Стекольном проезде Ханс вдруг остановился. Погоди-ка, сказал он, но… разве кафе не здесь? не напротив? Брось, пожал плечами Альваро, вечная история. Не обращай внимания, иди вперед, где-нибудь-то оно непременно нарисуется.
Они поиграли в бильярд, поговорили о Лондоне и полистали иностранную прессу. На третьей странице испанской «Газеты» Альваро прочитал новости о беспорядках в Каталонии. Там сообщалось, что повсюду можно видеть флаги с изображением подвешенного за ноги короля Фердинанда, волнения докатились до Манресы, Вика, Серверы. Крестьяне встали на сторону бунтовщиков, их поддержали изменившие присяге военные. Неплохая новость, а? прокомментировал Ханс. Как сказать, усомнился Альваро, по мне, так это попахивает карлизмом: хорошо, если речь идет не о свержении предателя с целью коронации ретрограда. Объясни, а в чем, собственно, заключается карлизм? попросил Ханс. Уф, вздохнул Альваро, мы, испанцы, и сами хотели бы это понять. Но если у тебя есть время, я попробую. Хотя даже сами карлисты ничего тебе не растолкуют.
Ханс с удивлением слушал рассказ об испанской политике последних лет. Как и предупредил его Альваро, разобраться в ней было трудно. Одним словом, резюмировал его друг, сначала гаденыш Фердинанд устраивает заговор против предателя папаши, затем его судят и оправдывают, затем папаша уступает ему трон, до сих пор все ясно? Наполеон арестовывает обоих, подкупает Фердинанда, тот возвращает корону отцу, а отец продает ее брату Наполеона. Знай наших! Фердинанд продолжает сидеть под арестом, а точнее — давать балы в своем замке, пока не заканчивается война за независимость. Тогда гаденыш обряжается в одежды мученика, и народ — ясное дело! — встречает его как мессию. Бонапарт признает Фердинанда испанским гаденышем-королем, республиканской конституции приходит конец, наступает реставрация — что же еще! Гаденыш-король объявляет амнистию, кое-кто из наших возвращается, он, наступив себе на горло, признает Кадисскую конституцию, но продержалась она, как ты понимаешь, не очень долго (ясно, кивнул Ханс, более-менее ясно, а как после этого поступил ты сам?), некоторое время думал остаться в Испании, но обстановка не располагала, Ульрика тоже сомневалась, наша жизнь к тому времени вполне сложилась в другом месте, и, кроме того, мы хотели обзавестись немецкими детьми, которыми так и не обзавелись. Подожди, я закажу еще одну. Бог! кабы ты существовал! Мы снова уехали, либерализму вскоре пришел конец, в двадцать первом в Барселоне начались волнения. Я пытался туда попасть, чтобы в них поучаствовать, но, когда наш дилижанс подъехал к Пиренеям, мы узнали, что волнения подавлены, и я, признаюсь честно, повернул обратно в Вандернбург. Знаешь, о чем я больше всего жалею, помимо того что у нас с Ульрикой не было детей, — что в тот день не поехал дальше (не говори глупостей, сказал Ханс, что ты мог сделать?), откуда я знаю? помочь деньгами, пострелять, все что угодно! (хоть я и слышал, что ты этим занимался, но мне трудно представить тебя стреляющим), не удивляйся, в некоторых обстоятельствах насилие — единственный способ добиться справедливости (сомневаюсь, возразил Ханс, решительно складывая руки на груди), сомневаться в этом ты можешь, мой друг, можешь этого бояться, но это не означает, что сказанное не верно.