Запах крови сначала их сдерживал, а затем подхлестнул, они впечатывали друг в друга пятна, перемазывались, любя. Ей было стыдно, что он видит, как она кровит на простыню, но в то же время она чувствовала, что это зрелище их сближает, освобождает от тайн. Неожиданно ей показалось естественным и глубоко правдивым то, что сейчас, когда он движется внутри ее, их объединило общее желание не воспроизводить новую жизнь и вместе высвободить наслаждение, рождавшееся и умиравшее за то время, пока это длится. Если прошлое своего рода предок (подумала она вдруг, на краю оргазма обрывая все мысли), то подлинным его детищем надо считать полноценное настоящее, а вовсе не будущее.
Лежа в постели нагишом, они тихо переговаривались. Пах Софи был окрашен красным, лобок Ханса покрывала темная корка. Их лица хранили то ли сосредоточенное, то ли отсутствующее выражение, характерное для людей, еще не пришедших в себя после наслаждения. Слышно было, как они дышат, шевелятся, потягиваются. Насколько приятно, сказал он, не вырываться. М-м-м, ответила она. Или тебе не понравилось? встревожился он. Не в этом дело, ответила она, сама не знаю, как объяснить: мне понравилось, но одновременно стало страшно, понимаешь? Не уверен, ответил он, поворачивая к ней голову. Я всегда боялась, продолжала Софи, садясь в кровати, стать матерью. Не пойми меня превратно. Детей я хочу. Но не хочу быть матерью. Возможно ли быть эгоистичной девушкой и щедрой матерью? что делать, если хочется того и другого? Ох, дорогой мой, мне на ум приходит масса всяких глупостей: неудобства беременности, лишний вес, растянутая кожа, физическая боль. Наверно, я не умею быть сильной. Наоборот, сказал Ханс, прижимая ее к себе, только сильная женщина признается в таких чувствах.
Софи заговорила о своей потребности в независимости, о семейных планах Руди, о ягодицах ее жениха, так явно проступавших под тканью панталон, о том, какой ей представлялась сексуальная жизнь с ним, о самых кривых пенисах, которые ей приходилось видеть, о любопытстве, которое вызывала в ней сперма, о неприятных ощущениях во время менструации. И неожиданно заговорила о Канте. По мнению Канта, сказала Софи, убить незаконнорожденного ребенка не так страшно, как нарушить супружескую верность. Какой уж тут чистый разум! Кант утверждает, что логично игнорировать существование такого ребенка, потому что с юридической точки зрения его не должно существовать. Внебрачная связь есть не что иное, как поддельная любовь. А незаконный ребенок — существо юридически ничтожное, поэтому его устранение не должно вызывать вопросов. Так говорит Кант. И такова, господин симпатяга, наша противоречащая жизни мораль. Нас обучают такой морали, чтобы мы загоняли свою жизнь в определенные рамки, а не для того, чтобы мы в ней разбирались. Впрочем, хватит, лучше поцелуй меня. Не будем спорить с авторитетами.
Кант и менструация, подумал Ханс, почему бы и нет?
«Это новое чудовищное нападение, прочитал лейтенант Глюк на третьей странице „Знаменательного“, произошло в четверг, в том же районе, где обычно орудует означенный субъект, то есть, как хорошо знают наши пунктуально информируемые читатели, в узких пешеходных переулках, протянувшихся от небезызвестного Шерстяного переулка до Стрельчатой улицы. Хотя официально личность жертвы не раскрывается, из надежных источников нашей газете стало известно, что речь идет о молодой особе двадцати восьми лет с инициалами А. И. С., уроженке Вандернбурга. Отсутствие свидетелей в очередной раз не позволяет добавить новых гипотез к ранее изложенным. Хочется верить, что как жандармерия, так и особый отдел полиции очнутся наконец от своей необъяснимой летаргии и явного бездействия. Иными словами, подобная надежда бьется в сердцах наших запуганных горожан, чьи чаяния мы неизменно отражаем на своих страницах. На тот случай, если вышеупомянутые блюстители порядка не располагают архивными данными об основных приметах, уже известных всей широкой общественности, наше издание почти с полной уверенностью берется утверждать, что разыскиваемый преступник в маске — человек крепкого телосложения, внушительного роста, возраста от тридцати до сорока лет. Остается лишь со смиренным нетерпением надеяться, что…»