Тебе знаком Дрезден? спросил он. Я была там несколько раз, ответила она, когда навещала брата. Тебе понравилось? спросил он. Гораздо больше, чем в Вандернбурге, вздохнула она, хотя сейчас и Дрезден немного зачах. Наполеоновский город, сказал Ханс, поэтому. Самое лучшее в нем Эльба, продолжала Софи, глядя на Нульте, вот это действительно река! а какие мосты, какие арочные проемы! Единственное, чего ему не хватает, заметил он, так это более внушительного театра. Как, удивилась она, ты и в Дрездене бывал?
Тетя, тетя! настаивала Вильгельмина, зачем нужны паутины? Солнышко мое, ответила Софи, гладя девочку по голове, почему ты об этом спрашиваешь? Там, на том дереве, показала малышка, есть бабочка, она сидит в паутине и не может из нее выйти. А! улыбнулась Софи, понимаю, бедная бабочка! Она очень красивая, повторила девочка, и не может выйти. Хочешь, чтобы мы ее спасли? предложила Софи, подходя к дереву. Да, очень серьезно ответила девочка. Вот и умница! похвалила ее тетя, беря на руки, отпусти ее, гадкий паук!
Послушай, прошептал Ханс, пока Вильгельмина изо всех сил тянулась веткой к паутине, почему ты ей не ответила? Что? обернулась Софи, продолжая держать племянницу на руках. Я спрашиваю, повторил Ханс, почему ты не сказала ей правду? А можно узнать, в чем она состоит, твоя правда? спросила Софи. В том, что, каким бы гадким ни казался паук, ответил он, в нем нет ничего плохого, он всего лишь пытается выжить. А еще в том, что паутина просто средство достижения цели. Что все имеет свой цикл существования, и бабочка тоже, какой бы красивой она ни была. Это закон жизни. Если бы девочка была моей племянницей, я бы так ей и объяснил. Но она не твоя племянница, разозлилась Софи, а кроме того, воспитать человека означает, помимо всего прочего, научить его защищать красоту, пусть даже хрупкую и недолговечную. Это тоже закон жизни, господин всезнайка. Я не уверена, что скептицизм может сделать ее мудрее, чем сострадание. Хорошо-хорошо, сдался Ханс, не сердись. Я не сержусь, ответила Софи, мне просто обидно.
В этот момент ветка девочки проткнула паутину и уперлась в ствол, сбив на землю паука и раздавив бабочку.
Торопливый дождь трепал траву, впечатывая свои пунсоны в благодарную землю. Все молча наблюдали за ним из пещеры, как будто непогода была чьим-то монологом или не осмеливающимся войти в дом гостем. Альваро и Ханс делили одну бутылку вина на двоих. Ламберг и Рейхардт соперничали в поедании сыра. В глубине пещеры, в кругу свечей, склонившись над раскрытым инструментом, с выражением близорукой сосредоточенности на лице, шарманщик подкручивал что-то в тонком механизме. Как дела, шарманщик? спросил Ханс. Лучше, ответил старик, поднимая голову, уже лучше, есть пара изношенных струн, думаю сходить в магазин господина Рикорди, чтобы их поменять. В тот раз, на празднике, знаешь? мне показалось, что некоторые басовые ноты звучали не ахти, а ты что думаешь? может, поэтому им не понравилась моя музыка? теперь у молодежи, скажу я тебе, отменный слух, они посещают консерваторию, учатся играть на пианино, и, скорее всего, причина именно в этом.
Едва шарманщик закрыл крышку инструмента, дождь начал стихать, замедлился, утратил ярость, ослабел. Сосновая роща замерла в ожидании, истекая зеленым. Трава полоскалась в воде и словно слегка отдувалась. Прекрасно! обрадовался шарманщик, если не похолодает, то вечером разложим костерок и заночуем на лугу. Точно, поддержал его Рейхардт, выплевывая сливовую косточку, я прихватил с собой одеяло, да и вино еще осталось.
Тучи переползли на запад и напоминали теперь развешанное на веревке белье. Язычок солнечного света заглянул в пещеру. Зарядившись последним летним паром, день благоухал вовсю. Слава богу, сказал Альваро, а то я даже зонт с собой не взял. А ведь скоро станет жарко, сказал Ханс, какая странная вещь — погода. Ламберг нахмурил лоб, с трудом моргнул и буркнул: Мне не нравится хорошая погода, я люблю грозу. Что за глупости, мой мальчик? возмутился Рейхардт. Ну что ты пристал? ответил Ламберг, мне не нравится, что в хорошую погоду, когда много света и кажется, что весь мир должен быть доволен, люди с самого утра лопаются от чванства.