Наступила теплая ночь. Ламберг разжег костер, ни на секунду не сводя глаз с пламени; от каждого его движения Франц поджимал хвост. На ужин пожарили несколько сардин и допили оставшееся вино. Потом немного пели, болтали, делились секретами, слегка привирали. Альваро признался, что нервничает из-за Эльзы, Ханс слушал подробности его рассказа и старался изобразить изумление. Немного погодя шарманщик установил очередность, и каждый сидящий у костра рассказал свой сон. Альваро заподозрил, что Ханс свой сон выдумал. Шарманщику особенно понравился сон Ламберга: он даже сказал, что этой ночью попробует посмотреть во сне то же самое. Ламберг снял башмаки, вытянул ноги к огню и лениво вздохнул. Ты остаешься? спросил старик. Сегодня суббота, кивнул Ламберг, не открывая глаз. Рейхардт сходил за одеялом и тоже расположился на ночлег. Альваро встал, сказав, что должен вернуться. Его лошадь оставила отзвук галопа, плывущий среди звона сверчков. Ханс и шарманщик еще какое-то время тихо разговаривали, изъясняясь все спорадичней и бессвязней. Немного погодя вокруг пещеры уже только потрескивали искры и слышался легкий храп.
Храп, искры, сверчки, птицы. Звезды, похожие на свежую пыль. Шарманщик спит, разинув рот так, что какая-нибудь жаба вполне могла бы найти в нем приют. Ламберг дышит носом, сцепив челюсти, как створки механизма. Франц влез под хозяйское одеяло, выставив наружу только кончик хвоста. В зависимости от того, кто ты такой, думает Ханс, сон на открытом воздухе делает тебя либо беззащитным, либо неуязвимым. Самому Хансу спать еще рано. В окружении спящих он чувствует себя чужаком и старается уснуть. Он уже попробовал прислушаться к мехам своих легких, посчитать короткие вспышки в костре, расшифровать улюлюкающие звуки в роще, разглядеть позы приятелей и даже представить себе, что они видят во сне. Но он все еще не спит. Именно поэтому, по чистой случайности, о которой скоро пожалеет, он молча подглядывает за движениями Рейхардта. Сначала шевелится одеяло, затем Рейхардт садится, отряхивает рубашку, несколько раз смотрит на остальных (когда наступает черед Ханса, тот закрывает глаза) и осторожно встает. Выражение лица у него сейчас другое. В сполохах огня морщины отвердели, губы изгибаются в усталой, полной отвращения гримасе. Прежде чем сдвинуться с места, Рейхардт еще раз убеждается в том, что все спят. Он так пристально смотрит на высовывающийся из-под одеяла хвост Франца, словно хочет с ним что-то сделать. Затем он собирает свои вещи, связывает одеяло в узел и начинает засовывать в него все, что попадается на глаза: парусиновые башмаки Ламберга, шляпу и бутылки шарманщика, остатки продуктов, брошенный шейный платок Ханса, монеты из его карманов. Почувствовав пальцы Рейхардта у себя на ребрах, Ханс не сдерживает легкого напряжения мышц. Этого достаточно: Рейхардт замирает, отдергивает руку и всматривается Хансу в лицо. Он видит его бдящие глаза. Взгляды их неистово сшибаются. Рейхардт сжимает монеты в кулак. Ханс не в состоянии сказать ни слова. Вместо того чтобы отпрянуть, Рейхардт продолжает смотреть ему в лицо, не пытаясь придумать никакого оправдания. Ханс не может понять, просит ли он прощения или угрожает. Сначала лицо Рейхардта кажется ему удивленным, потом надменным. Наконец Ханс полностью открывает глаза, напрягает зрение и понимает, что это гримаса унижения: Рейхардт способен обокрасть друзей, но, возможно, не на виду у одного из них.
Растерянный и напуганный больше Рейхардта, Ханс делает то, чего делать не собирался, то, чего сам не ожидал и что приносит ему столько же облегчения, сколько боли: он снова закрывает глаза. Не теряя времени, испытывая одновременно стыд, благодарность и злобу, Рейхардт доводит дело до конца. Он хватает берет Ханса, присовокупляет его к содержимому узла и бегом бросается к дороге.
Сквозь оконные стекла небо напоминало экранирующий лампу лист бумаги. Нудный дождь припускался снова и снова. Уже несколько дней Ханс и Софи расставались на полчаса раньше — дни стали короче.
Уже уходишь? спросил Ханс, нажимая на ее сосок, как на кнопку. Софи кивнула и стала торопливо одеваться. Подожди, сказал он, я хотел тебе кое-что сказать. Она обернулась, выгнув дугой одну бровь, но не прекращая натягивать на себя одежду.