– Позвольте! Вы сами все куда-то подевались, совершенно забыв обо мне. Я шел следом за вами, вы разговаривали о зайцах и… помолвке, – вдруг как-то безрадостно вспомнил он, – потом ваши голоса стали стихать и… кажется, потом я упал в какую-то яму. Какой ужас! Я провел там, наверное, неизвестно сколько времени!
– В яму? В лесу? – переспросил Франсуа и посмотрел на старшего Ревельера. – О чем он говорит, не пойму. А вы понимаете, Роббер?
Отец Жана-Антуана какое-то время, сдвинув брови, вглядывался в лицо сына, потом живо поднял голову и повернулся к Франсуа.
– Кажется, я знаю, в чем дело! Отойдемте.
Ревельер взял Франсуа под руку и отвел в сторону, потом заговорил полушепотом. Жан-Антуан мог расслышать лишь отдельные слова:
– Вероятно… он думает… на охоте… поэтому для него… как будто ничего и не было… Он ошибся, да, но… сама судьба… второй шанс… Мы не можем… отказать… целая жизнь впереди… нам придется… милосердие…
Очевидно, разговор был очень важным, при этом совершенно непонятным для юноши. В стороне они говорили еще долго, но Жан-Антуан их уже не слушал. Он осматривал общую палату, когда в открытых дверях, в свете утреннего солнца, заливающего больничный коридор, увидел Полин, приехавшую вместе с Франсуа и отцом Жана-Антуана.
Сначала его сердце забилось, он разволновался, а потом рассмотрел ее так, словно видел впервые. Ее светлые волосы золотились на широкой спине, а покатые плечи и пухленькие локотки казались еще круглее из-за нового бледно-голубого платья. Глаза с густыми ресницами блестели из-за круглых розовых щек. Она нетерпеливо и с толикой волнения перебирала коротенькими пальчиками, время от времени покусывая ноготки. Она была в точности такой, какой он ее запомнил. И все же, что-то изменилось. И скорее, не в ней, а в нем самом.
Глядя на Полин, суетящуюся в коридоре, неуклюже пытающуюся пропустить хрупкую худенькую медсестру, Жан-Антуан с какой-то светлой теплотой понял, что больше не переживает из-за ее помолвки с Франсуа.
Наверное, не так уж он был в нее влюблен.
Речные воры Восточного Лондона делились на два типа. Первые были грабителями торговых судов, ожидающих очереди на разгрузку. Они с легкостью умели проникать на промышленные объекты, пускали в дрейф большие корабли, легко проводили полицейских, брали большие объемы грузов и использовали как сподручные средства чужие лодки.
Одними из них были Лихие Малые. Несмотря на привлекательный, на первый взгляд способ заработка, и большое количество желающих промышлять этим видом воровской деятельности, таких банд в Лондоне водилось не много. Не много, в отличие от количества попыток иных стать речными ворами вроде Лихих Малых. Неудачники быстро попадались властям или, еще хуже того, становились жертвами несчастных случаев. В этом роде деятельности существовало много разных рисков. Порой, воров придавливало между бортами кораблей, или, к примеру, они оставались на дрейфующих судах и уплывали в открытое море без еды и пресной воды, пока их подельники пересаживались на лодки.
Второй тип, намного более распространенный, как в Лондоне, так и в некоторых небольших городах, составляли так называемые речные падальщики. Лондонская разновидность этих людей была наиболее омерзительна. В большинстве своем речные падальщики были настолько бедны и неприглядны на вид, что обитали в тоннелях под Лондоном и выбирались на поверхность редко. С ними не хотели иметь дел ни торговцы, ни другие воры. Грязные, бледные и смрадные, они неизменно оставались изгоями среди изгоев и даже говорили на каком-то своем варианте английского языка. Они плохо уживались даже друг с другом, поэтому существовали разрозненно. Иногда они собирались большим количеством и выслеживали незваных гостей, попадающих в тоннели, утаскивая жертв туда, где царила вечная темнота, гниение отбросов и сырость. Но основным источником их доходов являлась Темза. И Темза оставалась единственной, кто не судил их за их деяния и внешний вид, и временами радовала речных падальщиков щедрыми дарами. Все, что падало в реку, рано или поздно, попадало к ним.
Падальщиками их прозвали бывалые преступники, в течение жизни успевшие узнать понемногу обо всех неприглядных сторонах Лондона, за то, что речные падальщики вытаскивали из воды утопленников и живились, кто чем хочет. Да, падальщики носили то, в чем умирали самоубийцы и жертвы преступлений, не стирая и даже не высушивая эту одежду. Чья-то смерть всегда означала их выгоду. Они вылезали из своих нор с наступлением темноты и возвращались обратно с приходом дня. Такой распорядок дня обуславливался не только нежеланием промышлять на глазах у обычных жителей города, но и физическими особенностями, появившимися у них из-за образа жизни. И хотя солнечный свет не мог обжечь их насквозь промокшую, порой облепленную илом и нечистотами кожу, но был крайне неприятен для их глаз.
