Кит его не понимал, хоть и старался. Он не был и вполовину таким ненормальным, как Лис и Немо, но сама мысль, что «Ец» не комфортен для человека с силой, была для него слишком невероятной. Может, причина таилась в самом месте, которое как-то повлияло на его обитателей, привязав их к себе, а может, Шестой отличался от них намного сильнее, чем думал сам.
Рисунок Лиса, изображающий змею, лежал рядом с Китом, как третий участник беседы, пока не издавший ни звука.
– Спящая тоже когда-то хотела уехать… – после новой паузы проговорил провидец.
– Не пустили?
– Передумала. И теперь уже вряд ли захочет. Может, и ты передумаешь?
Такой вопрос польстил. Он значил, что хоть немного, хоть один человек, а начал привыкать к нему. Правда, у Шестого не было ни малейших колебаний.
– Нет, не передумаю. Без обид? – последнее было брошено в темноту с надеждой.
Кит ободряюще улыбнулся уголком губ.
– Какие обиды. Спасибо за помощь! За всю…
Разошлись они если не друзьями, то точно не держа друг на друга зла. Уже оказавшись у себя в комнате и аккуратно расстилая постель, Шестой подумал, что прозвище Кита ему совершенно не подходит. Если оно связано с морским животным – то совсем ничего не понятно, если просто сокращение имени – слишком просто. Его бы следовало назвать Полуночником.
Кит кутался в ночь, как в одеяло, подпускал ее очень близко, не пугая светом ламп, и не отгораживался от нее каким-то делом. Он жил ночной жизнью, как живут совы или ежи, впитывал ночь кожей, вдыхал вместе с воздухом, становясь ее частью. А музыка в наушниках была лишь саундтреком к царствованию ночи, которое он так часто встречал в компании змеи в золотой короне.
Шестой заснул, размышляя, не будет ли глупым предложить Киту новое прозвище.
Последнее утро в «Еце» пришло к Шестому поздно, трогая холодными руками и раскачивая штору на окне. Он убрал за уши длинные пряди и опять упал на подушку, оттягивая время до встречи с остальными. Он хотел, чтобы новость о его уходе донес до всех Кит и не пришлось выслушивать охи и неискренние попытки уговорить остаться.
Судя по шуму, доносящемуся из-за тонкой двери, он был единственным, кто еще оставался в постели.
Молодыми кобылками проскакали мимо его двери Спящая и Немо. Их смех долетел до Шестого, заставив прислушаться.
– Мы тут гадаем, как полностью звучит название этого лагеря, – объясняла кому-то Спящая. – Принимаем варианты!
– Исключительно цензурные, – на всякий случай добавила Немо, и Шестой догадался, с кем они встретились.
– Да запросто! – фыркнул Пакость где-то совсем близко. – «Капец» подойдет?
– Очень оптимистично, – рассмеялась Спящая. – И вполне подходит для детского лагеря.
– Для лагеря, из которого один мелкий удрал куда-то в параллельный мир, вполне. Это, кстати, первое, что я подумал, когда увидел табличку.
– И я, – поддержал Пакость Кит, двигаясь по коридору со стороны душевой. – А если серьезно, то я нашел, как он называется. Там, в админкорпусе валяется…
– Не надо! – в один голос воскликнули Спящая и Немо, и вторая торопливо добавила:
– Не говори! Так неинтересно!
– Мы просто так, развлекаемся, – беспечно пояснила Спящая. – Вон у Лиса был вариант «Молодец». Мне очень понравился.
– Какие вы логичные… – вздохнул Кит за стеной.
– Абсолютно нелогичные! – охотно согласилась Немо.
Скрипнула соседняя дверь: Полуночник ушел в свою комнату, по соседству с комнатой Шестого.
– Кстати, а Лисичество где? – опомнился Пакость. – Его кроссовки на ступеньках опять валяются. Кое-кто сейчас получит по веснушчатым ушам…
– Только не сильно, – заступилась за Лиса Спящая.
Что ответил ей Пакость, Шестой уже не расслышал. Голоса отдалились, превратились в неразборчивое гудение и вскоре затихли совсем. Невидимые сейчас, обитатели «Еца» были для него как призраки, которые существуют совсем рядом и одновременно далеко, которых он слышит, о которых он знает, но при этом их разделяет толстая, незримая стена. И хоть это было всего лишь иллюзией, Шестой убедился, что принял правильное решение. В «Еце» ему было не место.
Его никто не стал отговаривать. Но никто и не выглядел обрадованным. Как и Кит минувшей ночью, Лис, Пакость, Немо и Спящая удивленно уставились на Шестого и сидели несколько минут в полном молчании. Чай и кофе остывали на хулиганистом прохладном ветру, который разгулялся этим утром, лохматил волосы, сдувал крошки и салфетки и мусорил повсюду душистыми сосновыми иголками. Было не жарко, но завтрак проходил под открытым небом. Спящая куталась в шаль цвета малинового варенья, а остальные грели руки об чашки.
– Раз так решил – иди, – неохотно ответил за всех Пакость, сразу потерявший интерес к своему кофе. – Что нам теперь, тебя запирать в холодильнике и караулить по очереди? Зря, конечно, очень зря…
Он не смотрел на Шестого, обращаясь к облупленной стене столовой. Нотки раздражения в ворчливом тоне были больше досадливыми, чем злыми. Новичок, не ожидавший такой реакции, растерянно подбирал слова для ответа. В замешательстве он так низко склонился над своим чаем, что стекла очков запотели, и пришлось снимать их и протирать.
