Помню, что потом я неподвижно, как труп, лежал на носилках, а Врисландер выносил меня из заведения на пару с Прокопом.
Цвах взбежал по лестнице впереди всех. Я услышал, как Мириам, дочь архивариуса Гиллеля, встревоженным голосом расспрашивает его, а он пытается ее успокоить.
Я не напрягал слух, чтобы уловить, о чем они там говорят, и не признавал смысл слов, скорее догадываясь, что Цвах рассказывает: мол, с Афанасием Пернатом случилась беда, поэтому они пришли просить оказать первую помощь и привести меня в чувство.
Я до сих пор не мог пошевелиться, невидимые пальцы продолжали держать мой язык за зубами – однако мысль работала твердо и ясно, страх отпустил меня. Я знал, где я и что со мной происходит; воспринимал как вполне должное, что меня, как покойника, занесли на носилках в дом Шемая Гиллеля, уложили на пол и оставили в одиночестве. Спокойная благодать, какую чувствуешь, вернувшись после длительных странствий домой, разлилась у меня в душе. В комнате царила тьма, размытые очертания окна с крестовидной рамой проступали сквозь туман, клокотавший снаружи.
Все вокруг я воспринимал как должное и не удивился ни тому, что Гиллель вошел с менорой[21] в руке, ни тому, что он преспокойно поздоровался со мной – как с кем-то, чьего визита тут ждали. Пока он мерил шагами комнату, переставлял какие-то вещи на комоде, потом зажег от первой меноры вторую, мне сразу бросилось в глаза то, чего я никогда в нем не замечал за все годы, прожитые в этом доме, хотя мы и часто встречались на лестнице, три или четыре раза в неделю: пропорциональность всего его тела, изящные черты лица и благородный высокий лоб.
В отсвете свечей я увидел, что он не старше меня: лет сорок пять, не больше.
– Ты пришел, – заговорил Гиллель немного погодя, – на несколько минут раньше, чем я ожидал, не то свечи были бы уже зажжены. – Он указал на меноры, прошел к носилкам и своими темными, глубокими глазами уставился, как мне показалось, на кого-то, стоявшего на коленях позади моей головы. Но на кого именно? Я не мог рассмотреть. Затем он без звука выговорил какую-то фразу. Тут же невидимая хватка пропала с моего языка и ступор прошел. Я приподнялся и завертел головой. Никого, кроме меня и Шемая Гиллеля, здесь не было. Стало быть, это его доверительно-дружеское «ты» относилось ко мне! А этот более чем очевидный намек на то, что он рассчитывал на мое появление здесь?.. Но больше этих двух обстоятельств поразило меня, что я ничуть не удивился.
Шемай Гиллель, очевидно, отгадал мои мысли, потому что дружелюбно улыбнулся, помог встать с носилок и, указав на рядом стоящее кресло, произнес:
– Никакого чуда не произошло. Чувство парализующего страха вызывает у таких, как ты, только голодный морок,
Я молчал, ни один ответ не приходил мне в голову. Но Гиллель, похоже, ответа и не ждал. Усевшись напротив, он непринужденно продолжил:
– Даже серебряное зеркало, если бы умело чувствовать, страдало бы от боли только в тот момент, когда его шлифуют. Блестящее и гладкое, оно отражает все картины без смуты и тревоги. Хорошо человеку, – добавил он тихо, – правомочному сказать о себе: «до блеска я отшлифован». – На минуту-другую он призадумался, и я слышал, как он прошептал по-еврейски:
– Ты явился ко мне в глубоком сне. Я только разбудил тебя. В псалмах Давидовых вот как сказано: «Тогда возгласил я в сердце моем: ныне приступаю я; десницей Всевышнего свершилось преображение»[24]. Вставая с ложа, люди думают, будто сбросили с себя сон, и не догадываются, что стали жертвой обманных ощущений и добычей нового, гораздо более глубокого сна, чем тот, из которого только что вышли. Существует только одно истинное пробуждение – к нему ты приближаешься. Расскажи об этом людям, и они будут считать тебя больным, потому что им тебя не понять. Так что бессмысленно и жестоко им об этом говорить. «Ты как наводнением уносишь их; они – как сон, как трава, что утром вырастает, утром цветет и зеленеет, вечером подсекается и засыхает»[25]…
– Кто тот незнакомец, пришедший в мое жилище и передавший книгу Иббур? Я и его видел во сне? – спросил я, но Гиллель ответил еще до того, как я договорил:
– Представь себе, человек, посетивший тебя и нареченный тобой Големом, означает воскресение из мертвых к духовной жизни. Каждая вещь на земле – не что иное, как извечный символ в тленном одеянии. Как все смертные, ты воспринимаешь внешний мир глазами. Всякий образ, открывающийся зрению, ты пытаешься постигнуть умозрительно. Но помни: видимые тобой вещи и образы были прежде тем, что люди называют призраком, просто эта призрачная реальность сгустилась и выпала в осадок в виде материи.
Я ощутил, как понятия, прочно и надежно стоявшие на рейде моего сознания, вдруг сорвало с якорей – и, подобно кораблям без руля и ветрил, унесло в безбрежный океан.
