Подсознательно я чувствовал: на меня возложена гигантская ответственность – такая, что выходит за пределы всего земного, – и если сейчас я не сделаю правильный шаг… Две чаши весов – на каждой по половине Вселенной – качаются где-то в царстве первопричин, догадывался я. На какую из них я брошу единственную пылинку – та и опустится.
Так вот откуда ужасающее напряжение вокруг меня!
«Не двигай и пальцем! – советовал мой разум. – Даже если смерть вовек не придет и не освободит тебя от этой муки!..»
«Но отказ от зерен – это тоже выбор, – шептало некое иное начало во мне. – Если ждать и ничего не предпринимать, будет слишком поздно».
Я беспомощно огляделся по сторонам: может, появится какой-то знак, подскажет, как поступать дальше.
Ничего.
И во мне самом – ничего: никакого мнения, никакого совета – пусто, мертво.
Полное
Должно быть, уже наступила глубокая ночь, ибо даже стен своей комнаты я не мог различить в темноте. За стеной, в студии, слышались тяжелые шаги: кто-то двигал шкаф, выдирал ящики и с силой швырял на пол. Я узнал голос Вассертрума – его хриплый бас, рассыпавшийся в диких проклятиях. Прислушиваться я не стал. Пусть себе шумит, пусть мышка за стенкой скребется всю ночь. Я смежил веки.
Длинной вереницей потянулись предо мной человеческие лица – незрячие, застывшие маски мертвецов; мой собственный род, мои предки. Одна и та же форма черепа, хотя черты – изменчивы, различаются. Предки выплывали из небытия с волосами то распущенными, то причесанными, кто в париках, кто с косицами. Век за веком, все ближе ко мне – их лица становились все более знакомыми и наконец слились в одно, последнее.
В лицо
А затем тьма превратила мою комнату в безграничное пустое пространство, в центре которого восседал в кресле я, а передо мной снова стояла серая тень с протянутой рукой.
Когда же я открыл глаза, увидел, что нас окружили со всех сторон странные создания, разделенные двумя взаимно пересеченными кругами, изображавшими знак бесконечности.
В одном круге собрались те, кто был облачен в хламиды с фиолетовым отливом, а в другом – закутанные в черно-алые плащи: люди чужой расы, очень худощавые и страшно высокие, чьи головы покрывали тюрбаны из серебрящейся невесомой ткани.
Биение сердца в моей груди подсказало, что время принятия окончательного решения уже наступило. Пальцы потянулись к зернам… И тут я заметил, как дрожь проняла людей из черно-алого круга.
Не брать зерна? Тут затрепетал фиолетовый круг… Я пытливо взглянул на мужчину без головы: он стоял в той же позе, неподвижно, как прежде, и даже марево, скрывающее его, перестало мелко «гулять». Я выпростал руку, хотя и сам еще не знал, что буду делать.
И вдруг – ударил по ладони фантома, да так, что зерна рассыпались по полу.
На одно мгновение точно электрический разряд отнял у меня сознание, и показалось мне, будто я лечу в пропасть – но потом я снова почувствовал пол под собой.
Серая фигура исчезла, а с ней заодно – и существа черно-алого круга.
Фиолетовые хламиды окружили меня. На груди у их носителей сверкали надписи из золотых иероглифов. Между указательным и большим пальцами каждый держал красные зерна, выбитые мной из руки безголового призрака, – все это походило на присягу.
Я слышал, как снаружи барабанил град в окно, воздух встряхнул раскатистый гром.
Бессмысленная зимняя гроза в слепой ярости бушевала над городом. От реки сквозь завывание бури с равномерными промежутками доносились пушечные залпы: разбивали лед на Мольдау. Вспышки молний, следовавшие одна за другой, озаряли комнату. Я вдруг ощутил себя ужасно уставшим. Колени подкосило; пришлось поспешно сесть.
– Будь спокоен, – отчетливо произнес чей-то голос рядом. – Не тревожься, ибо сегодня –
Постепенно непогода утихомирилась, на смену раскатам грозы пришел равномерный перестук града по крыше. Физическая усталость разморила меня. Я воспринимал теперь все, что творилось близ меня, как сон или морок.
Некто из круга фиолетовых хламид произнес:
– Здесь нет того, кого вы ищете.
Другие ответили ему что-то на чужеземном языке.
Затем тот же голос чуть слышно произнес фразу, где несколько раз повторилось имя
И когда я, запинаясь от усталости, ответил отрицательно, он протянул мне ладонь, и буквы засияли у меня на груди, сперва приняв такую форму:
…а потом обратившись в нечто незнакомое, нечитаемое.
А после я провалился в глубокий сон без видений, какого не знал с той самой ночи, как Шемай Гиллель возвратил мне дар речи.
Стремительно пробегали часы последних дней; я едва успевал пообедать.
