Странный гость полностью

Он секунду медлил, затем стремительно схватил меня за локоть и поволок к окну. Эта странная, ничем не объяснимая бесцеремонность с его стороны живо напомнила мне, как он втащил к себе глухонемого Яромира на наших с Харузеком глазах.

Вассертрум поднес свои крючковатые пальцы мне к лицу, и между ними сверкнула какая-то блестящая вещица.

– Скашите, господин Пернатх… можно это как-то починиц?

Оказалось, это золотые часы – с крышками до того погнутыми, что впору было решить: их специально уродовали, били молотком или разгибали клещами. Петли держались на одном честном слове. Я заметил на внутренней стороне одной из крышек гравировку. Она читалась с большим трудом: надпись, кажется, совсем недавно пытались остругать. Хоть и с большим трудом, но я все же разобрал:

Карл Цотман? Цотман… Где я слышал эту фамилию? Никак не выходило вспомнить.

Вассертрум едва не вырвал у меня лупу из рук:

– Внутри нишего чиниц не надо. Механизм ходит, тики-таки, я смотрел. А вот златыя крышечки…

– Их надо попросту выпрямить. Может, запаять в паре мест. С этим справится даже начинающий золотарь. Так что вы не по адресу, Вассертрум.

– Но мне ведь нушно, шоб исполнили аккуратно… этак, што называец, по красоте, – перебил старьевщик, и в тоне его промелькнул неясный испуг.

– Ладно, ладно – если уж эти часы вам так важны…

– Вашны! – Он аж дыхание потерял от волнения. – Я ж это не для кохо-нибуц, я ж для себя. И когда я их буду всем друзьям показывац, мне будет приятно сказац: вот, смотрите все, это их мне херр Пернатх починил!

Мне была противна его напрасная приторная лесть, и я отчеканил:

– Зайдите через час. Сделаю.

Вассертрум извивался ужом:

– Не нушно спешиц. Ни к чему. Давайте через тры дня. Шетыре. Пуйскай хоц через неделю. Я всю жизнь буду себя упрекац, что потопил такого мастера.

Что это с ним? Почему он так взволнован? Я зашел в соседнюю комнату и запер часы в шкатулку. В ней сверху лежал портрет Ангелины. Я быстро опустил крышку: на случай, если Вассертрум за мной подглядывал.

Едва я вернулся, мне тут же бросилось в глаза, как сильно старьевщик переменился в лице. Я выразительно уставился на него, но тут же поступился своим подозрением: быть такого не может! Никак он не мог заприметить в шкатулке портрет.

– Ну хорошо. Значит, заходите на следующей неделе, – согласился я, лишь бы скорее от него отделаться. Но Вассертрум не торопился: пододвинул кресло и сел. Выпучив свои рыбьи глаза, он упорно не сводил их с верхней пуговицы моего жилета.

Мы оба молчали.

– Эта пробляц вас, наверное, просила и виду не подавать, что вы что-нибудь знаете. А? – обрушился он на меня неожиданно и хватил кулаком по столу. Что-то дикое было в той неожиданной резкости, с какой он сменил тон. От униженной лести к грубой ругани – и все за долю секунды! Мне стало ясно, почему так много людей, в особенности – женщин, пало его жертвами. Такому человеку достаточно малейшего преимущества над кем-то, чтобы все обыграть в свою пользу!

Я хотел было вскочить, схватить его за шкирку и вытолкать за дверь, но одумался и решил, что гораздо прозорливее будет сперва выпытать у него все, чем он располагает.

– Вы про кого или про что? – спросил я с самым наивным видом. – Эта про… как вы там дальше сказали? Вы о чем?

– Я ишще должен вас учиц говориц по-немецки? – бросил он по-прежнему грубо. – Походите, вам еще придется выступац в суде… я понятно говорю? – Он сорвался на крик. – При мне даше не думайте фуфло мести, што она не прибегала к вам оттуда! – Он махнул рукой на примыкающую к студии стену. – В одной занавеске на холое тело!

Меня так возмутили его манеры, что я сгреб поганца за грудь и сильно встряхнул.

– Еще немного поворочайте своим гнилым языком, – отчеканил я, – и я вам все ребра выломаю, а вместо них спички вставлю. Я понятно говорю?

Бледный, как бумага, он повалился на кресло и только пробормотал:

– Ой, да што вы? Што вы? Чего вспылили? Я ш только и сказал, што…

Стараясь успокоиться, я прошелся немного по комнате, не слушая его бубнеж. Потом – сел прямо напротив старьевщика с твердым намерением раз и навсегда выяснить все, что касается Ангелины. Если я не заставлю его раскрыть карты мирным путем – что ж, значит, будем говорить «по-плохому». У этого скаредника не может не иметься слабых сторон.

– Шантажировать меня пришли? – вскричал я. – Думали, я вас испугаюсь, да? Сидеть!.. Только попробуйте сказать что-то плохое об этой женщине! Оставьте ее в покое! Иначе я вас…

Лицо старьевщика пошло рябью. Заячья губа вздернулась до самого носа.

– Таки вы меня не поняли, – пробормотал он, весь дрожа от волнения. – Мне нушен только Савиоли… эта подзаборная шваль…. Этот… – Тут голос окончательно изменил ему.

Я тоже уличил момент перевести дыхание. Наконец-то старик на крючке!

Нет, рано я праздную победу: он уже овладел собой и снова уставился мне на жилет.