– Мне обо всем рассказал студент Харузек. Мы разговорились на улице – я удивился еще таким явным переменам в его наружности. Да, он про все мне рассказал, без утайки. И про то, что вы дали ему денег, – тоже. – Гиллель внимательно посмотрел на меня, и этот его взгляд я не понял. – Конечно, ему они пригодятся, и на сей раз, вполне возможно, вреда от них не будет, но… – Архивариус будто задумался. – Иногда благое начинание приводит к одним только страданиям. Помогать – не такое-то и простое дело, как может показаться, дорогой Афанасий! В противном случае спасение мира оказалось бы плевым, до смешного простым делом… как думаете?
– Но разве вы сами не подаете беднякам? Разве сами не растрачиваете на них все, что имеете? – вопросил я.
– Похоже, вы записались в талмудисты, мой друг, – заметил Гиллель, улыбаясь и качая головой. – Отвечаете вопросом на вопрос… при таком подходе трудно спорить. – Он умолк, будто ожидая ответа, но я едва ли понимал, чего он от меня добивается. – Впрочем, давайте-ка лучше вернемся к делу, – добавил архивариус совсем другим тоном. – Как по мне, вашей подруге сейчас ничто всерьез не грозит. Пустите пока на самотек это дело. Считается, что умные люди предрекают развитие событий, но я скажу: гораздо умнее тот, кто умеет ждать и ко всему при этом готов. Уж если суждено Аарону Вассертруму повстречаться со мной, то инициатива должна исходить от него – я не сделаю в его сторону ни шагу, пускай идет первый. И нет особой разницы, к кому из нас он придет: ко мне или к вам. Если ко мне – что ж, я с ним потолкую. Таким образом ответственность за принятое решение – последует он моему совету или нет – будет возложена на него. А я постою в сторонке…
Робея, я всмотрелся в лицо Гиллеля, силясь понять, что у него на уме. Таким мне его видеть еще не доводилось: его голос угрожающе похолодел, а глаза будто скрылись вглубь орбит, оставив по себе два черных, бесчувственных провала.
Мы обменялись рукопожатиями, и я засобирался. Гиллель проводил меня до двери. Поднимаясь по лестнице, я бросил через плечо прощальный взгляд – и заметил, что он все еще стоит внизу и спокойно улыбается… будто ему еще есть что сказать, но по каким-то причинам он вынужден хранить молчание.
Я хотел захватить пальто и трость и пойти поужинать в маленькую харчевню «Старик Унгельт», где каждый вечер до поздней ночи сидели Цвах, Врисландер и Прокоп и травили по очереди небывалые байки. Но стоило мне шагнуть за порог, как все желание мигом улетучилось – буквально отпало, как засохшая корка с раны.
В воздухе разлилось напряжение. Я не мог его себе объяснить, но было оно вполне ощутимым и уже через несколько секунд охватило меня. От внутренней тревоги я не знал, за что первым делом хвататься. Зажечь огонь? Запереть дверь за собой? Усесться в покое – или, наоборот, ходить по комнате?
Не проник ли кто сюда за время моего отсутствия? А если проник-таки – где он сейчас спрятался? Не передался ли мне этот страх незваного гостя обнаружить свое присутствие? Может, Вассертрум побывал тут?
Я поднял гардины, распахнул шкаф, осмотрел соседнюю комнату: пусто.
Шкатулка тоже никуда не делась.
Если иного выхода нет – может, лучше сжечь все эти письма, тем самым раз и навсегда покончив с тревогой? Я принялся шарить в кармане жилета в поисках ключа, но вовремя спохватился. Дело разве горит? До утра – хороший запас времени…
Я не смог найти спички.
Я сделал несколько шагов назад – и снова замер.
Я уж было хотел упрекнуть себя в трусости, как вдруг обмер, все мысли исчезли.
Безумный порыв приказывал запрыгнуть как можно резвее на стол, подхватить стул и приложить им по голове того, кто там ползает по полу… если вдруг этот
– Но здесь никого нет! – вслух, громко отчеканил я, безмерно сердитый сам на себя. – Вот чего бояться, скажите на милость?
Бравада не помогла. Я попробовал набрать полную грудь воздуха – и не смог: до того разреженным он показался.
Если бы мне показался
Я с пристрастием осмотрел все углы.
Ничего.
Кругом – только привычные вещи: мебель, сундук, лампа, картина, настенные часы. Безжизненные, старые, верные друзья.
Я почти надеялся силой и тяжестью взгляда заставить их переменить обличье. Хоть так я смог бы объяснить свой терпкий ужас: тем, что зрение меня обманывает. Напрасно. Все такие же неподвижные, предметы обихода сохраняли предписанную им форму.
