– Да, ждать чуда. Вы вот никогда его не ждали? Ни разу? Господи, несчастный вы мой человек! – Она всплеснула руками. – Но вы не один такой. Посмотрите на меня: я никуда особо не хожу, ни с кем особо не знаюсь. Прежде у меня, правда, были подруги – конечно, еврейки, как и я, – но мы не могли сговориться: они не понимали меня, а я – их. Когда я им говорила о чуде, они думали сначала, что я шучу, а как убеждались, что я отношусь к этому очень серьезно и понимаю под чудом совсем не то же самое, что ученые германские господа в очках – не естественный рост агрокультуры и тому подобные вещи, а скорее совершенно обратное, – они думали, у меня что-то не в порядке с головой. Никто не говорил мне в лицо об этом: не рискнули бы! Я была развитее их, знала древнееврейский и арамейский языки, умела читать таргумим[35] и мидрашим[36]. Им надо было как-то меня назвать, вот они и нашли мне прозвище «чудила». Но что стоит за этим словом? Да ничегошеньки. Когда я старалась им объяснить, что вБиблии и в других священных текстах для меня самое главное, самое существенное – чудо и только чудо, а вовсе не предписания морали и этики, они спорили со мной при помощи самых общих, расплывчатых слов. Им не хотелось просто признаться, что вПисании они принимают на веру лишь ту часть, которая с тем же успехом могла быть прописана в любом законодательстве. Один только термин – чудо– сбивал их с толку, и они не понимали, о чем весь разговор. Послушать тебя – так ничего в мире не понятно, и земля из-под ног уходит… как будто может быть что-то прекраснее, чем ощутить отрыв от тверди земной! «Мир для того и создан, чтобы мы рисовали себе его гибель, – сказал как-то раз отец, – и только за этой гибелью начнется настоящая жизнь». Не знаю, какой смысл он вкладывал в это слово – «настоящая», – но временами мне кажется, будто я только сплю и все никак не проснусь. Просыпаться от такого долгого сна – боязно, конечно: кто знает, как придется жить тогда? Но, думаю, в этом-то и заключено чудо. «Ты так ждешь чуда – а хоть одно при этом раньше видела?» – спрашивали меня часто подруги. Я говорила: нет, не видела. «Ну и о чем разговор», – фыркали они и делали вид, что одержали верх в споре. Как же с такими людьми быть – вы скажите мне, мастер Пернат! О том, что на мою долю все-таки выпали кое-какие чудеса… пусть даже и маленькие, крохотные… о таком я при них и мельком упоминать не хотела. – Глаза Мириам заблестели. Ее голос дрожал от слез – но от слез радостных, лишенных тоски. – Но вы поймите меня: часто, неделями и даже месяцами напролет мы жили, уповая только на чудо. Когда в доме совсем не водилось хлеба, даже и кусочка, я всегда чувствовала: вот оно, совсем близко! Я сидела тут и ждала, слушая только сердце, бьющееся в груди. И в какой-то момент, как бы под чьим-то руководством, я вдруг срывалась с места, скатывалась по лестнице и обегала по закоулкам улицу, стараясь поспеть до прихода отца назад, домой. И я… я всякий раз находила деньги! Когда побольше, когда и поменьше, но всегда хватало на самое необходимое. Случалось так, что посреди улицы лежал гульден – я примечала его блеск еще издали. А другие наступали на него, некоторые – поскальзывались и чуть ли носом к нему не падали… но не видели. После таких случаев я стала до того самоуверенной, что перестала даже выходить на улицу, а ползала по полу в кухне, как ребенок: смотрела, не упала ли где горбушка или монетка.
Я живо представил себе и улыбнулся; самым краешком губ – но Мириам заметила.
– Не смейтесь, герр Пернат, – попросила она с мольбой. – Поверьте мне, когда-нибудь наступит такое время, когда чудес будет гораздо больше, чем сейчас.
– Я не смеюсь над вами, Мириам, – торжественно ответил я ей, – с чего вы решили?.. Я просто радуюсь, что вы – не такая, как люди, для всякого явления ищущие резон. Люди, прямо-таки выходящие из себя, если этого резона не отыскать… Мы же в таких случаях говорим: «Божий промысел»!
– Надеюсь, – откликнулась Мириам, – теперь-то, герр Пернат, вы покончите с этими странными попытками предложить мне – или нам с папой – помощь. Вы же поняли, что так лишаете меня оказии испытать чудо?
Я пообещал ей, хоть душа моя и протестовала.
Отворилась дверь, и вошел Гиллель. Мириам обняла его. Он поздоровался со мной, радушно и дружелюбно, но от меня не укрылось, что он либо слегка утомлен, либо чем-то взволнован. Впрочем, может, так лишь казалось.
– Вы, полагаю, пришли за советом? – начал он, когда Мириам оставила нас одних. – Касательно той дамы, угодившей в беду?
Я изумленно разинул рот, и он тут же продолжил:
