– Послушайте, Пернатх… – Он старался подделать холодный, рассудительный голос солидного коммерсанта. – Вы все водите разговоры за эту проб… об этой
– По каким счетам? – насмешливо спросил я. – Доктор должен вам какие-то деньги?
Вассертрум уклонился от прямого ответа:
– У меня до него свои счета… да и вам ли не все одно?
– Я просто знаю, что вы намерены его убить! – бросил я ему в лицо.
Старьевщик подскочил с места, зашатался.
– Я все знаю! Хватить ломать комедию! – Я указал ему на дверь. – Уходите!
Он медленно взял шляпу, надел ее, повернулся к двери. Потом вдруг снова замер – и выдал с таким спокойствием, что я прямо-таки изумился:
– Как хочите. Я думал вас пощадиц. Не хочите, не надо. Миндальничац я не люблю. Вы – взрослый человек, а уму не нажили: Савиоли-то и вам попрежь дороги стоит. А теперь я – всю вашу шайку… – Он провел ребром ладони по горлу. – Всех я вас…
Адское пламя колыхалось в его глазах. Вассертрум был до того уверен в своем успехе, что я невольно похолодел. Наверное, у него есть какой-то козырь, про который ни Харузек, ни я не знаем. Я почувствовал, как пол ускользает у меня из-под ног.
«
Но вдруг в дверях, точно из-под земли вынырнув, показался Шемай Гиллель.
Комната поплыла у меня перед глазами. Я только и видел, как сквозь туман, властно застывшую фигуру Гиллеля – и Вассертрума, шаг за шагом отступавшего к стенке.
– Вы же, Аарон, знаете выражение: «Все евреи стоят горой друг за друга», – произнес архивариус. – Не перекладывайте слишком много ответственности на других. – Он добавил еще несколько еврейских слов, непонятных мне.
– Что заставляец вас шпиониц за дверью? – брызжа слюной, вымолвил Вассертрум. – Подслушиваете, подслушиваете!..
– Подслушивал я или нет – вам что до того! – Гиллель снова добавил какую-то фразу, на этот раз прозвучавшую угрожающе. Я думал, что сейчас вспыхнет ссора, но Вассертрум даже не пискнул; какое-то мгновение помялся и решительным шагом ушел.
Я настороженно покосился на Гиллеля. Он поднес палец к губам. Он, похоже, чего-то ждал, напряженно вслушиваясь. Я хотел уже запереть дверь, но архивариус остановил меня жестом. Так прошло минуты две – и вдруг на лестнице снова зазвучала тяжелая поступь Вассертрума. Не говоря ни слова, Гиллель вышел и уступил ему место.
Старьевщик подождал, пока он сойдет с лестницы, и потом недовольно буркнул:
– Часы-то мои взад вернице…
Где же Харузек? Прошли уже почти сутки, а он все не показывался.
Неужто он забыл о сигнале, о котором мы с ним условились? Или, может быть, просто его не заметил? Я подошел к окну и направил зеркало так, что отраженный солнечный луч упал прямо на решетчатое окошко его подвала. Да и кроме того, Вассертрум, по-видимому, ничего не предпринял: прямо от меня он вернулся опять к себе в лавку. Я взглянул в окно: ну да, конечно, вот он опять стоит перед своим хламом, как стоял там и утром.
Как мучительно это вечное ожидание!
У меня кружилась голова от мягкого весеннего бриза, задувавшего из открытого окна в соседней комнате. Как весел перезвон капели у крыш! Как озорно блестят на солнышке все эти тонкие струйки воды!
Меня тянуло на улицу. Я нетерпеливо ходил взад и вперед по комнате; садился в кресло – и снова вставал. Чувство неясной томительной влюбленности, трепетавшее в груди под самым сердцем, не желало уняться.
Всю ночь я промаялся. То меня доверчиво седлала Ангелина, то вдруг я совершенно спокойно и невинно болтал с Мириам – но не успевал образ девушки до конца рассеяться, как вдруг снова появлялась Ангелина и жадно целовала меня. Я вдыхал аромат ее волос, ее мягкие соболиные меха щекотали шею, спадая с ее обнаженных плеч. В какой-то момент Ангелина превращалась вдруг в Розину и танцевала передо мной с пьяными, прикрытыми глазами – в одном только фраке на голое тело…
И все это – в полусне, до боли подобном яви.
Сладостной, тягучей, дремотной яви.
