Странный гость полностью

– Что с вами сегодня, мастер Пернат? – спросила она. – В таком настроении я застаю вас впервые. И раз уж мы заговорили про «весенний ветер» – мы, дети евреев, называем его родительской волей. Только такой ветер нас и крутит… только и остается, что слушаться. Никуда не деться: это у нас в крови. Хотя… нет, у меня – нет. – Она вдруг посерьезнела. – Моя мать наотрез отказалась выходить за безобразного Аарона Вассертрума. А ее сватали!

– Что? Вашу мать? За старьевщика Вассертрума?

Мириам закивала.

– Ничего, слава богу, не вышло. На бедняге Аароне это ужасно плохо сказалось…

– Вы называете этого старого лиса беднягой? Он паскудник, а не бедняга! – не смог удержаться я. Мириам смерила меня задумчивым взглядом.

– Конечно, он плохой человек. Но на его месте только святой не сошел бы на кривую дорогу.

– То есть вы хорошо его знаете? – полюбопытствовал я. – Я собираю всякие сведения о нем… по глубоко личным причинам.

– Побывайте в его лавке, мастер Пернат, – и сразу многое о нем поймете. Ребенком я бывала там часто. Ох, чему вы так удивляетесь? Что здесь странного? Ко мне он относился хорошо, по-дружески. Помню, однажды он даже подарил мне большой блестящий камень: уж очень мне он понравился среди всех выставленных у него вещиц. Но мать сказала, что это бриллиант, и мне пришлось, конечно, сразу же отнести его обратно. Сначала он долго не хотел его брать, а потом вдруг вырвал из рук и с яростью закинул в угол. Но я заметила, что на глазах у него выступили слезы. Я уже знала тогда немного по-древнееврейски и поняла, что он пробормотал про себя: «Проклятье лежит на всем, к чему я ни прикасаюсь». С тех пор я кнему не заходила, а он меня больше не приглашал. И я знаю почему. Если бы я не попыталась тогда его утешить, мы бы остались друзьями. Но мне стало его так жаль… вот он и разочаровался во мне. Понимаете почему? Все очень просто. Бедняга слегка не в своем уме, он страшный параноик… стоит кому-то хорошо отнестись к нему, и он впадает в тягчайшую подозрительность, выискивая несуществующий подвох. Он мнит себя жутким уродом, но ведь раньше был совсем не плох с лица. Он полагает себя жутким грешником, но в гетто полно людей порочнее его. Вот почему у него такой характер, вот где корень всех его поступков. Говорят, жена любила его – быть может, скорее жалела, чем любила, но как бы то ни было, а в это все верили. Все… и лишь он один – не верил. Ему повсюду чудились злоба и сговор против него. Исключение он делал только для своего сына. Это объясняется, может быть, тем, что тот вырос у него на глазах – что он был свидетелем развития в ребенке всех качеств с самого их зарождения, а потому никак не мог питать к нему недоверия. Ну или все дело в еврейской крови: она диктует одаривать любовью исключительно приплод. Наверное, таков инстинктивный страх нашего племени умереть, не исполнив миссию. Мы ее порядком позабыли, но отголосок все еще живет… Кто знает? В том, как он воспитал сына, проявилась не только расчетливость, но, пожалуй, и мудрость – небывалая для столь темного человека, как Вассертрум. С тонким пониманием психолога он ограждал ребенка от любых переживаний, что могли бы развить в нем совесть. Так он хотел избавить его от любых душевных терзаний в будущем. В учителя он взял ему известного ученого, который придерживался взглядов, что животные – бесчувственные твари и что боль – не что иное, как механический рефлекс. Выжать из каждого столько радости и наслаждения, сколько он вообще способен дать, а потом отбросить его, как опустошенную скорлупу, – примерно так я описала бы самую суть его дальновидной педагогической системы.

– Думаю, его еще учили любить деньги, – добавил я тихо, вспомнив рассказ Харузека.

– Все верно, мастер Пернат. Сам он заботливо скрывал свое богатство, пряча во мраке границы своего влияния. Он нашел способ воспитать такую же черту и в своем сыне – при этом позаботившись смягчить для него горечь нищенской жизни. Он забил мальчишке ум всякой ложью о «прекрасном», привил ему изысканные светские манеры и научил жить в соответствии с циничными заповедями нынешнего эстетства: внешне благоухать подобно белоснежной лилии, а внутренне оставаться кровожадным коршуном. Конечно, эта теория едва ли была его собственным изобретением. Полагаю, он соорудил ее на обломках доброго совета, поданного кем-то более просвещенным. И никогда Вассертрум не роптал на то, что впоследствии сын от него отрекался при всякой удобной оказии. Он считал, что это вполне в порядке вещей… мой отец как-то сказал: такая любовь не умрет вместе с человеком.

Мириам замолчала. Я видел, что она продолжает начатую мысль про себя, понял это по перемене в ее голосе, когда она вдруг добавила:

– Воистину, странные плоды произрастают на древе твоем, иудаизм…

– Скажите, Мириам, – спросил я ее, – вам не приходилось слышать, будто у Аарона Вассертрума стоит в лавке восковой манекен? Я уж не помню, кто мне об этом рассказывал. Может, это мне вообще приснилось.