– Ну, с двадцать первого года жизни. – Тут он замялся. Ему не хотелось, по-видимому, вскрывать эту тему. Потом вдруг лицо Лапондера исказило почти комичное изумление. Он уставился на мою грудь, как будто что-то на ней увидел. Не среагировав на мое недоумение, он схватил меня за руку и взялся просить, чуть ли не умолять:
– Сегодня последний день, который мне позволено провести с вами – может, через час меня заберут уже отсюда, чтобы объявить смертный приговор, – прошу вас, расскажите мне обо всем поскорее!
Испуганный его словами, я встрял:
– Давайте я пройду по вашему делу свидетелем! Могу поклясться: вы больны! У вас запущенный случай лунатизма. Вас не имеют права казнить, не уточнив ваше психическое состояние. Будьте же рассудительным!
Лапондер только нервно отмахнулся.
– Это все пустое! Поделитесь со мной!
– Но чем? Лучше поговорим о вас, и…
– Я чувствую: на вашу долю выпало множество странных вещей, имеющих к моему случаю непосредственное отношение… вы даже и представить не можете, до чего, в какой мере непосредственное… да не тяните же, прошу вас, рассказывайте! – все умолял он.
Я никак не мог понять, почему моя жизнь интересует его больше, чем его собственное плачевное положение. Но чтобы его успокоить, я рассказал Лапондеру обо всем пережитом за последнее время. Вбирая знания о каждом новом эпизоде, он кивал с таким видом, будто проникал в самую суть дела благодаря мне. Когда я дошел до визита ко мне безголового существа, предлагавшего зерна, он пришел в необычайное оживление.
– Значит, вы ударили его по руке, – рассуждал он вслух. – Никогда бы не подумал, что существует и
– Какой же он третий? Считайте, я просто отказался их принять, да еще и грубо…
– Вы, мягко говоря, не правы, – сообщил Лапондер с улыбкой.
– Может, откроете мне глаза в таком случае?
– Отказавшись от них, вы проследовали бы путем жизни – и тогда не осталось бы при вас ни одного зачатка волшебных сил. А так – они лежат на тверди, у вас под ногами. То есть они все еще при вас и дадут всходы под чутким руководством ваших предков. Тогда-то и пробудятся все те силы, что пока еще только дремлют.
– Моих предков… под чутким руководством? – Я, очевидно, не понимал его.
– Воспринимайте все пережитое с несколько символической точки зрения, – ответил Лапондер. – Круг сиявших голубоватым светом людей – цепь унаследованных «я». Такую за собой влачит каждый смертный. Душа не есть нечто обособленное – это качество для нее обретается постепенно и по завершении процесса превращается в так называемую свободу от смерти, бессмертие. В вас – много разных «я», как в муравейнике – мурашей… в себе вы содержите духовные останки многих тысяч предков. Собственно, это справедливо вообще для всех живых существ. Разве мог бы цыпленок, да еще и в инкубаторе выведенный, сразу плестись на поиски потребной ему пищи, не будь в нем заложен опыт миллионов былых поколений? То, что зовется инстинктом, справедливее величать укоренившейся и в душе, и в теле вековечной памятью предков. О, простите… совсем не хотел прерывать вас.
Я довел свой рассказ до конца, выложив ему все, даже версию Мириам об Андрогине. Когда я замолчал и взглянул на Лапондера, то заметил, что на нем лица нет. По его щекам катились крупные слезы. В смущении я поднялся с места и стал прохаживаться взад-вперед по тесной камере; потом, усевшись напротив, попытался убедить его оповестить судей о своем болезненном психическом состоянии.
– Зря вы так поспешно сознались! – посетовал я, подводя черту.
– Я должен был. Совесть не позволяет лгать, – прошептал он.
– Помилуйте; а где была ваша совесть, когда… Впрочем, ладно… но неужто для вас ложь – более тяжкий грех, чем изнасилование и убийство?
– В общем – может, и нет. Но в моем случае – да, безусловно более тяжкий. Посудите сами: когда дознаватель спросил, признаю ли я себя виновным, у меня хватило духу сказать правду. У меня был выбор: лгать или не лгать. Когда же я сделал то, что сделал – молю, не выпытываете подробностей, там такой ужас, что лучше не бередить память, – я за собой не чувствовал выбора. Понимаете, никакого выбора не было; тем не менее весь этот кошмар содеян мной в ясном уме и твердой памяти. Во мне заговорило что-то такое, чего я в себе никогда не чувствовал и не находил. И это что-то оказалось существенно сильнее. Думаете, будь у меня выбор – я пошел бы на такое? Да я и сейчас руку не поднял бы ни на человека, ни на назойливую мушку… Допустите на минуту, что по закону человек должен был бы убивать и что за неисполнение этого закона грозила бы смертная казнь – ну, как на войне. В ту минуту мне и вынесли бы смертный приговор, отступись я от чужеродной воли. Я не смогу сейчас никого убить, но тогда… тогда все встало с ног на голову.
– Это лишний раз доказывает, что вы были не в себе. Расскажите судьям!
Лапондер отмахнулся:
– Вы заблуждаетесь. Приговор судей справедлив. Как можно отпускать человека вроде меня? Вдруг завтра, или послезавтра, или хоть бы и через десяток лет ужас повторится?
– Вас должны поместить в психиатрическую лечебницу.
