Лапондер, казалось, это заметил и деликатно отвел в сторону взгляд – ни малейшим движением мышц на невозмутимом лице с застывшей улыбкой не выразив обиды на резкую перемену в моем к нему отношении. Мы больше не обменялись ни одним словом – только молча смотрели друг на друга.
Когда с наступлением темноты я стал готовиться ко сну, Лапондер сразу последовал моему примеру, снял одежду, аккуратно ее развесил, вытянулся на соломенном лежаке – и, судя по глубокому и спокойному дыханию, в тот же миг крепко заснул.
Я всю ночь не мог найти себе покоя. Осознание того, что этот уродец совсем рядом со мной и я вынужден дышать одним воздухом с ним, нагоняло на меня такого отвращения и страха, что все впечатления прошедшего дня – письмо Харузека, последние события – отошли на задний план. Я лег так, чтобы постоянно видеть убийцу, потому что не смог бы выдержать его присутствие за спиной. Камеру призрачно освещала луна, и я хорошо видел Лапондера – незыблемого, будто окаменевшего. В его чертах появилось что-то от мертвеца, и усиливал это впечатление слегка приоткрытый рот.
Прошло несколько часов, и он ни разу не переменил положение тела. Лишь далеко за полночь, когда тонкий лунный лучик упал на его лицо, его будто что-то встревожило. Он зашевелил губами, словно говорил во сне; кажется, повторяя одно и то же раз за разом – от силы пару-тройку слов.
–
Прошло несколько дней. Я не обращал на него ни малейшего внимания. Он тоже ни словом не нарушал молчания. Неукоснительно придерживаясь своей любезной манеры, он мигом подмечал, когда мне требовалось размяться, и, сидя на лежаке, учтиво подбирал под себя ноги, организуя мне свободный проход. Мне то и дело досаждала мысль, что я зря к нему строг – ибо, как говорится, не суди, да не судим будешь, – но при всем разумении не выходило у меня избавиться от отвращения к нему.
Как ни старался я привыкнуть к его присутствию, все было напрасно.
Даже ночью не мог спать – кемарил от силы четверть часа.
Каждый вечер повторялся тот же ритуал: он почтенно ждал, пока я лягу, раздевался сам, щепетильно разглаживал складки на одежде, развешивал ее и так далее и так далее…
Однажды, где-то около двух часов, я взобрался на доску, выглянул в окно – и, глядя на красивую полную луну, чей маслянистый свет стекал по медному лику башенных часов, тоскливо размышлял о судьбе Мириам. Вдруг позади себя я… услышал ее тихий голос.
До этого я чувствовал себя ужасно уставшим, но стоило произойти этому чуду – и мое изнурение как рукой сняло. Я резко обернулся и прислушался.
Прошла минута. Я уже готов был поверить, что мне почудилось, как вдруг – снова. Я не мог толком разобрать слова. Только и слышалось – едва ли точно:
–
Это, несомненно, был голос Мириам. Дрожа от волнения, я тихонько слез с доски и подошел к лежанке Лапондера. Луна озаряла его лицо; он держал глаза открытыми, но я видел только их белки. Отсутствие мимики на лице свидетельствовало о глубокой фазе сна – лишь губы беспрестанно шевелились.
Оказалось, я не ослышался – именно это он и твердил: «Спроси меня, спроси меня», причем – голосом, невероятно напоминавшим голос Мириам.
– Мириам? Мириам? – невольно воскликнул я, но тотчас приглушил крик, чтобы не разбудить сокамерника. Подождал, пока лицо его опять расслабилось во сне, и тихонько повторил:
– Мириам? Мириам!
С уст Лапондера сорвалось еле слышно, но вполне внятно:
– Да.
Я наклонился ухом к его рту. Через мгновение донесся шепот Мириам – ее голос не мог спутать с другим, – и у меня мороз прошел по коже. Я так жадно вбирал ее слова, что улавливал только общий смысл сказанного. Она говорила о любви ко мне и о неописуемом счастье от того, что мы наконец-то нашли друг друга и теперь ничто не разлучит нас… Она говорила быстро, без пауз, будто боялась, что ее прервут, и не желала тратить лишний миг, не хотела упустить даже секунду. Затем голос стал прерываться, в какой-то момент – вовсе замер…
– Мириам? – позвал я, затаив дыхание и дрожа от страха. – Мириам, ты умерла?
Ответ пришел не сразу – мне пришлось ждать – и прозвучал едва разборчиво:
– Нет… жива… лишь сплю…
И все.
Я изо всех сил прислушивался – напрасно.
Больше ни звука.
От волнения и дрожи во всем теле мне пришлось опереться на край лежанки, лишь бы не упасть прямо на Лапондера. Иллюзия сложилась до того убедительная, что я почти видел перед собой сонную Мириам; пришлось пустить в ход все самоубеждение, чтобы не прильнуть в поцелуе к губам убийцы.
– Енох! Енох! – вдруг услышал я лепет Лапондера, становящийся все отчетливее.
Я сразу узнал и этот голос, его особый тембр.
– Боже, Гиллель?.. Это ты? Слышишь меня?
Новая пауза, а за ней – слабый ответ:
– Да… да… слышу…
– Мириам здорова? Можешь сказать мне?
– Да… могу… знаю, уже давно… не тревожься, Енох… и не страшись!..
– Ты… ты простишь меня?..
– Да… не тревожься, заклинаю тебя.
