Глубоко потрясенный, я отложил письмо. Я не мог даже радоваться известию о своем скором освобождении. Харузек! Несчастная душа! Как брат, какого у меня никогда не было, беспокоился он о моей судьбе – и это все за какие-то сто флоринов, однажды поданных ему. Великий Боже, только бы еще раз пожать этому славному человеку руку!
Но внутренний голос подсказывал: этому уже никогда не бывать.
Я живо представил его себе: лихорадочно блестящие глаза, костлявые плечи, высокий благородный лоб. Кто знает, возможно, все для него сложилось бы иначе, если б увядающей жизни вовремя протянули руку помощи.
Я еще раз перечитал письмо.
Сколько логики было в безумии Харузека! Да и безумен ли он?
Мне стало стыдно, что я, пусть даже на мгновение, допустил о нем такое мнение. Разве намеков недостаточно? Он – такой же, как Гиллель, как Мириам, как я, в конце концов; он – человек, которым владеет собственная душа, проводя через бездонные пропасти и ущелья жизни к заснеженным вершинам земли обетованной. Не был ли он – со всеми направленными на убийство помыслами – чище тех, кто с презрением к другим похвалялся святостью?
Он придерживался заповеди, продиктованной могущественным инстинктом, не думая о вознаграждении ни на этом, ни на том свете. Разве не было то, что он сделал, благостным исполнением долга – в самом глубоком смысле этого слова?
Лихой, дикий, кровожадный… сложная преступная натура с больной фантазией… так легко было представить все эти ярлыки, навешанные толпой – толпой, глядящей ему в душу лишь в свете подслеповатых фонарей; яростной толпой, не способной понять, что подчас ядовитый осенний крокус в тысячи раз прекраснее, чем полезный зеленый лук…
Снова заскрежетал засов, и я услышал, как в камеру втолкнули новичка.
Я даже не обернулся, все еще находясь под впечатлением от прочитанного.
Ни слова об Ангелине или Гиллеле…
Оно и неудивительно: Харузек, очевидно, писал в спешке – это видно из почерка…
Не передадут ли мне еще одно письмо от него? В глубине души я лелеял надежду на следующий день, когда всех выведут на совместную прогулку во двор тюрьмы. Кому-то из Эшелона легче всего было вложить мне в руку записку.
Тихий голос испугал меня, выведя из раздумий.
– Разрешите, господин, представиться? Меня зовут Лапондер. Амадей Лапондер.
Я обернулся. Невысокий, худощавый, еще довольно молодой человек в изысканной одежде, только без шляпы, как и все узники следственной тюрьмы, поклонился мне. Он был гладко выбрит, как актер. Его большие блестящие светло-зеленые глаза миндальной формы имели в себе что-то странное, будто смотрели прямо на меня, но вместе с тем куда-то мимо меня. В них было что-то
Я пробормотал свое имя, тоже раскланялся и хотел было опять отвернуться, но долго не мог отвести взгляда от этого человека, настолько странное впечатление произвел он на меня закованной в приподнятые уголки его красиво очерченных губ улыбкой. Он чем-то походил на китайскую статую Будды из розового кварца: такая же лишенная морщин кожа, тот же по-девичьи тонкий рисунок носа с подобными крыльям бабочки ноздрями.
– Вы уже были на допросе? – поинтересовался я через некоторое время.
– Только что оттуда. Надеюсь, я еще долго буду беспокоить вас здесь, – любезно ответил господин Лапондер.
– После первых тяжелых дней медленно привыкаешь к мертвому штилю времени…
Любезная мина сошла с его лица. Повисла пауза.
– Долго продолжался допрос, господин Лапондер?
Новичок рассеянно усмехнулся.
– Нет. Меня только спросили, признаюсь ли я, и велели подписать протокол.
– И вы подписали признание? – невольно вырвалось у меня.
– Конечно! – Он сказал это как нечто само собой разумеющееся.
Наверное, ничего серьезного он не совершил, предположил я, если даже не проявляет никаких признаков волнения. Может, вызвал оппонента на дуэль.
– Я, к сожалению, уже очень долго здесь. Иной раз кажется, будто всю жизнь. Желаю вам через такое не проходить, герр Лапондер. Судя по всему, вас скоро отпустят.
– Кто знает, – спокойно ответил мужчина. Слова его прозвучали с какой-то загадочной двусмысленностью.
– Думаете, нет? – улыбнулся я.
Он покачал головой.
– Как это понимать? Что же такого страшного вы учинили? Извините, герр Лапондер: спрашиваю не столько из любопытства, сколько из сострадания…
Какое-то мгновение он поколебался, а потом сказал, даже бровью не поведя:
– Убийство с изнасилованием.
Меня как обухом по голове ударили.
От отвращения и ужаса я и слова не мог произнести.
