Проехав несколько метров, экипаж остановился.
– На Ганпасгассе, вельможный пан?
– Да, и побыстрее!
Мы немного проехали вперед – и снова встали.
– Бога ради, чего вы плететесь?
– На Ганпасгассе, ваше благородие?
– Да! Да! Именно туда – прямой наводкой!
– А туда, пан вельможный, не заехать.
– Почему?
– Там всюду снята брусчатка. Ремонтируют-с…
– Подвезите как можно ближе, только молю: скорее!
Возница рванул с места, но быстро перешел на умеренный темп.
Я высунул голову за окно и жадно, полной грудью вдохнул ночной воздух. Все здесь казалось мне невероятно чужим и непостижимо новым: дома, улицы, запертые лавки.
Одинокий белый пес уныло пробирался мимо нас по тротуару. Я посмотрел ему вслед. Как странно! Пес! Я уже позабыл, что в мире есть такие животные. От радости я ребячливо крикнул ему:
– Эй! Ты чего понурился!
Интересно, что скажет мне при встрече Гиллель? А Мириам?
Еще несколько минут – и я буду у них. Буду стучать, покуда не откроют…
Ведь теперь все хорошо, плохие времена прошли!
Какое Рождество мы с ними отпразднуем!
Теперь уж я не просплю его, как это было в последний раз!
На мгновение меня сковал давний страх: вспомнились слова арестанта с разбойничьей рожей. Сожженное лицо… убийство… нет, нет! Усилием воли я стряхнул с себя видение. Нет, нет, этого не могло быть, не могло быть – Мириам жива! Я же слышал ее голос из уст Лапондера.
Еще минута… еще полминутки… а потом…
Экипаж остановился перед грудами беспорядочно наваленной старой брусчатки.
Руины озарялись красными бликами фонарей.
При свете факелов работала толпа копателей.
Горы мусора и куски стен преграждали путь.
Это здесь… здесь когда-то была Ганпасгассе?..
Я едва мог сориентироваться. Домов не видать – одни развалины вокруг.
Не на этом ли месте стоял дом, в котором я жил?
Фасадная стена развалена.
Я выбрался на земляной холм; глубоко подо мной, вдоль бывшего переулка тянулся черный каменный ход. Я поднял голову: словно гигантские пчелиные ячейки, тесно, друг против друга висели в воздухе обнаженные жилища, освещенные факелами и тусклым месяцем. Вон там, наверху, должна быть и моя каморка: я узнал ее за узором стен. От нее мало что осталось. А вплотную к моему бывшему убежищу – студия Савиоли. В сердце вдруг закралась пустота. Как удивительно! Студия… Ангелина… Все это теперь так далеко, в таком недостижимом «тогда»!
Я обернулся: от дома, где жил Вассертрум, не осталось камня на камне. Сравняли с землей и стенку, у которой старьевщик раскладывал товар, и подвал, где ютился Харузек.
Я спросил одного из рабочих, не знает ли он, где теперь живут люди, выселенные отсюда. Может, слышал он что-нибудь об архивариусе Шемае Гиллеле?
– Кан нихт ауф дойч зю шпрехен[51]! – последовал ответ.
Я вручил мужчине гульден. Тот сразу начал понимать немецкий, но ничего толкового сообщить мне не смог. Как и его товарищи по работе.
Может, у Лойсичека удастся что-нибудь узнать?
– А нет больше вашего «Лойсичека», – сообщили мне. – Там тоже все снесено.
– Что же мне теперь – ходить по домам, будить людей, чтоб чего-то дознаться?
– Можете исходить тут все вдоль и поперек, но и кошки не найдете, – бросил рабочий. – Здесь у нас эпидемия тифа прокатилась. Был строгий карантин. Кто мог, тот съехал.
– А «Старик Унгельт»? Он-то открыт?
– Закрыт.
– Вы точно знаете?
– Точнее некуда.
Я напомнил несколько имен торгашей и продавцов табака, которые жили поблизости; затем – Цваха, Врисландера, Прокопа. Рабочий равнодушно качал головой.
– Может, знаете Яромира Квасничка?
Мой собеседник задумался.
– Яромир? Это который глухонемой?
Я безумно радовался. Слава богу! Хоть один знакомый…
– Да, глухонемой. Где он живет?
– Углем малюет такие оскорбительные, уродливые портреты?
– Да, это он. Где мне его найти?
Так подробно, как только мог, рабочий описал мне ночную корчму в центре города и сразу принялся лопатить землю дальше.
Больше часа блуждал я развалинами, балансировал на зыбких досках, пролезал под шлагбаумами, рассекшими улицы. Весь еврейский квартал лег в руины, будто сотрясенный мощным подземным толчком.
Еле дыша от возбуждения, с ног до головы перепачкавшись в грязи и изорвав обувь, выбрался я наконец из этого лабиринта. Еще несколько домов – и вот она, искомая корчма. Вывеска над ней гласила: «КОФЕЙНЯ „БЕДЛАМ“». Маленький зал отличался безлюдьем: ни один столик у стены не был занят. В самом центре за трехногим бильярдным столом сидел, положив голову на руки, официант – и, похоже, спал. Базарная торговка с корзиной овощей сидела в углу, склонившись над стаканом чая.
Я потрепал официанта по плечу. Тот соблаговолил встать не сразу.
– Ну чего тебе? – огрызнулся он. По его тону и наглому взгляду я понял, на какого оборванца сейчас похож. Бросил взгляд в зеркало на стене – так и вовсе ужаснулся: чужое бескровное лицо, морщинистое, землистого оттенка, с всклоченной бородой и длинными непричесанными волосами предстало там.
Я спросил, не было ли здесь шаржиста Яромира, и заказал себе черный кофе.
