На настенном крючке – чужая шляпа, которую я сегодня по ошибке прибрал к рукам в соборе, в Градчанах, когда слушал обедню, сидя на скамье.
Может, она как-то промаркирована?
Сдергиваю ее с крючка, поворачиваю подкладкой к себе. На белом шелке – чужое, но такое знакомое при этом имя:
АФАНАСИЙ ПЕРНАТ
Оно не дает мне покоя. Я наспех облачаюсь, кубарем скатываюсь с лестницы.
– Швейцар! Отворите! Я еще часок погуляю.
– И куда же это вы изволите?..
– В еврейский квартал. На Ганпасгассе. Есть же такая улица?
– А то, а то. – Швейцар хитро улыбается. – Только от квартала того, смею вам заметить, мало что сохранилось. Он теперь снизу доверху застроен новыми домами-с.
– Это пустяки. Где Ганпасгассе?
Швейцар шишковатым пальцем тычет в карту:
– Вот тут.
– А заведение «У Лойсичека»?
– Тут.
– Подайте мне лист бумаги покрупнее.
– Извольте…
Я заворачиваю шляпу Перната. Странно: она почти новая, на ней ни пятнышка, а такая ломкая, будто много лет прослужила.
Пока я шел, мой разум прокручивал в голове эти странные события. Во сне я пережил все, что пережил этот Афанасий Пернат; в течение одной ночи я видел, слышал, чувствовал все так, как будто был Пернатом. Но тогда почему я так и не узнал, что он увидел через зарешеченное окно в тот момент, когда веревка оборвалась и он позвал Гиллеля?
Наверное, именно в тот момент и наша с ним связь оборвалась.
Я решил, что должен найти этого Афанасия Перната, даже если ради этого придется носиться по всему городу три дня и три ночи.
Так это и есть Ганпасгассе? Совсем не такая, как в моем сне. Одни новостройки!
Минуту спустя я сидел в кафе «Лойсичек», безликом, но довольно чистом заведении. Однако у него был приподнятый помост с деревянной балюстрадой сзади; определенное сходство со старым притоном Лойсичека из моей грезы было неоспоримым.
– Чего изволите, дорогой герр? – пропела над ухом официантка, милая черноволосая девица, чья грудь прямо-таки рвалась на свободу из-под белой рубашки и алого бархатного пиджака с черной отделкой.
– Бренди, пожалуйста. Заранее спасибо. Хм-м-м… фройляйн?
– Да, герр?
– Кому принадлежит это кафе?
– Герру Лойсичеку. Ему все это здание принадлежит, собственно. Он у нас видный коммерсант.
Ага – недоросль в жилетке, у которой вместо пуговиц были свиные зубы! Помним, помним. Мне в голову пришел хороший вопрос для ориентировки:
– Фройляйн!
– Да, герр?
– Напомните, как давно обрушился каменный мост?
– Тридцать три года назад, герр.
– Тридцать три! – Я прикинул цифры в уме. Пернату, резчику камей, сейчас должно быть уже за девяносто.
– Фройляйн!
– Я здесь, герр!
– Неужели среди ваших посетителей здесь нет никого, кто смог бы припомнить, как выглядело старое еврейское гетто? Я писатель – вот почему мне это интересно.
Официантка, задумавшись, уткнула палец в подбородок.
– Среди посетителей… ну, разве что один. Видите того старика, что играет в бильярд со студенткой? С носом как у римлянина? Он прожил здесь всю свою жизнь – расспросите его, герр. А хотите, я прямо сейчас подойду и попрошу его оставить шарики в покое, герр? – Девица неловко хихикнула.
Я посмотрел туда, куда она указала. Стройный седовласый старик, прислонившись к зеркалу, натирал мелом кий. Лицо у него было потасканное, но в то же время породистое. Кого же он мне напоминал?..
– А как этого старика звать, фройляйн?
– Известное дело как, – говорит официантка с важным видом. Мое общество, похоже, ей по душе, иначе она бы давно уже сослалась на обязанности и удалилась. – Зовут нашего пожилого любителя шариков Перри… Перри Аттенштадт.
– Поведайте же мне все, что известно о нем, фройляйн, – говорю я ей с лаской в голосе и тут же чувствую потребность подкрепить себя коньяком. – У вас такой славный голос – и лира слаще не звучит! – От дешевой салонной лести я делаюсь сам себе противен.
Официантка с заговорщическим видом наклоняется ко мне так близко, что ее волосы щекочут мне лицо; так низко, что бедный черно-красный пиджак трещит.
– Этот Перри прожил жизнь, полную излишеств. Говорят, он – из старого дворянского рода, но это, может, и слухи. Хотя деньги у джентльмена водятся, и бреется он подчистую. Одна рыжая еврейка, чуть ли не с детства торговавшая телом, едва не обанкротила его – а как поняла, что ее он больше спонсировать не будет, разорвала с ним всякие отношения и выскочила замуж за одну важную особу. – Она прошептала мне в самое ухо какое-то имя, но я его не вполне разобрал. – И все бы хорошо, но кое-какие факты вскрылись… и после того, как шумиха улеглась, важной особе перестали быть к лицу титулы… и стали звать его попросту «Фон-Шлюхин Муж»… Такая вот история! С одной стороны, жаль… а с другой – хоть бы он разведал, наивная душа, чем она по молодости промышляла!
