Мои собственные мытарства, связанные со всем этим, за время пребывания в тюрьме приобрели бледный оттенок грезы, давно поблекшей, и теперь я видел в них лишь пустые символы, лишенные пульса реальной жизни, достойные вычеркивания из книги памяти. Именно слова Лапондера, подчас слышимые яснее ясного, будто он все еще сидел напротив меня в камере, укрепили веру в то, что таким образом мои внутренние переживания нашли путь к зрению – а я-то в свое время принял все за чистую монету.
Сколь многого я успел лишиться! Книга «Иббур», волшебная колода карт Таро…
Ангелина… мои старые друзья – Цвах, Врисландер, Прокоп…
В канун Рождества я принес домой маленькую рождественскую елку с красными свечами. Я хотел вновь пережить свою юность, окруженную блеском огней, ароматом сосновых иголок и горящего воска. До конца года я, вполне возможно, уже буду в пути, ища Мириам и Гиллеля по городам и весям – всюду, где оставалась хоть малая вероятность их найти. Мало-помалу я учился терпению и перестал бояться известий о смерти дочери архивариуса, в глубине души зная, что рано или поздно найду и ее саму, и ее доброго отца.
Я еще раз посетил «Бедлам», чтобы пригласить Яромира к себе на Рождество. Но мне сказали, что он больше не появлялся – с тех самых пор, как состоялся наш с ним «разговор». Огорченный, я уже хотел было уйти, но тут в кафе вошел старый лоточник, предлагая на продажу антикварные безделушки – в большинстве своем ничего не стоившие.
Я перебирал в его ящике цепочки к часам, крестики, расчески и шпильки для волос, брошки… Вдруг на глаза мне попалось сердце из красного камня на вылинявшей шелковой ленте. Я с удивлением узнал его: когда-то Ангелина, еще маленькая девочка, подарила мне его на память у фонтана в своем имении.
Мгновенно передо мной предстала моя юность, будто я посмотрел на разрисованную неумелой детской рукой картинку.
Я долго, очень долго ошеломленно смотрел на красное сердечко на моей ладони.
Я сидел в мансарде, прислушиваясь к потрескиванию елочной хвои: оно звучало, когда пламя свечи слишком близко подбиралось к веточкам. «Может, именно сейчас, в эту минуту старый Цвах ставит очередной спектакль», – фантазировал я, – загадочным голосом декламируя своего любимого поэта, Оскара Винера:
Так легко, так празднично вдруг стало мне на душе.
Свечи догорели. Лишь одна еще трепетала пламенем. Дым клубился под потолком мансарды. Меня легонько коснулась чья-то рука, я обернулся, и…
На пороге стояло мое отражение. Мой двойник. В белом плаще и с короной на голове.
Призрак задержался лишь на мгновение – потом могучее пламя объяло деревянную дверь и покоробило ее. Облако удушающего горячего дыма ворвалось внутрь.
Дом горит! Пожар! Пожар!
Я порывисто распахиваю окно. Обламывая ногти, выбираюсь на крышу.
Издалека уже слышен пронзительный трезвон пожарного отряда.
Так и вижу их: блестящие шлемы, короткие, рубленые команды.
Так и слышу: призрачное, ритмичное, чавкающее чихание помпы, как будто демоны воды готовятся к атаке на своих заклятых врагов, духов огня.
Лопаются стекла, красные языки показываются из всех окон.
Вниз сбрасывают матрасы; вся улица устлана ими. Люди прыгают вниз. Тем, кто что-нибудь себе повредил при падении, тут же бегут на помощь.
А меня тем временем охватывает безудержный, радостный экстаз, сам не могу сказать – почему. Волосы становятся торчком.
Я бросаюсь к трубе, ища укрытия от огня, уже облизывающего мне пятки.
У ее подножия сложен мотками канат трубочиста.
Я раскладываю его, наматываю себе на запястье и ногу, как еще мальчишкой когда-то делал на гимнастических занятиях, и уверенно спускаюсь по фасаду дома.
Вот оно, то самое окно. Я нетерпеливо заглядываю внутрь.
Там, в комнате, все безумно ярко освещено.
И тогда я вижу… я вижу… все мое тело содрогается от раскованной радости.
– Гиллель! Мириам! Гиллель!
Я хочу уцепиться за решетку.
Промахиваюсь. Канат ускользает из рук.
На миг зависаю головой вниз, со скрещенными ногами, меж небом и землей.
Канат совершает рывок. Звенят, лопаясь, волокна.
И вот я падаю.
Мое сознание меркнет.
Уже в полете хватаюсь за какой-то выступ, но пальцы соскальзывают.
Как тут ухватишься – это
Как…
Эти слова, как набат, грохочут у меня в ушах еще какое-то время.
Едва они утихают, я привстаю. Пытаюсь сообразить, на каком я свете.
Я лежу в постели, я живу в гостинице.
Мне что, все это приснилось?
Бред! Не бывает таких долгих, подробных снов.
Смотрю на часы – и сорока минут не проспал; половина третьего.
