– Знать не знаю, почему его еще нет, – зевая, ответил официант, снова лег на бильярд и продолжил спать. Стянув у него из-под носа свежий номер «Prager Tagblatt»[52], я углубился в чтение. Буквы скакали, точно блохи, по страницам, и я не ухватывал ни словечка.
Шли часы, за окнами наливалась предутренняя глубокая темная синева: так обычно бывает, если смотреть на улицу из помещения с керосиновым освещением. Иногда внутрь заглядывали шуцманы с блестящими зеленоватыми перьями на головах, а затем тяжелыми медленными шагами шли дальше.
Вошли три невыспавшихся с виду солдата.
Дворник забежал на рюмку шнапса.
И вот, наконец, наконец – Яромир.
Он так изменился, что я сначала его не узнал: глаза погасли, передние зубы выпали, волосы поредели, собравшись, как у глубокого старца, в пучки за ушами. Я так обрадовался знакомому лицу – первому за столь долгое время, – что тут же вскочил, подошел к нему и от души пожал руку.
Он держался необычайно робко и постоянно озирался на дверь. Неловко изображая язык жестов, я пытался дать ему понять, что безумно рад встрече с ним. Он, по-видимому, долго не верил мне. Но какие я ни задавал ему вопросы, на все он отвечал одним и тем же беспомощным жестом непонимания.
Как же достучаться до него?
Ага, есть одна идея!
Я попросил карандаш и нарисовал одного за другим Цваха, Прокопа, Врисландера.
– Что? Никого нет нынче в Праге?
Яромир оживленно стал размахивать руками, «зашагал» пальцами по столу, стукнул ладонью о ладонь. Вскоре до меня дошло: троица, очевидно, получив деньги от Харузека и собравшись коммерческим товариществом, отправилась гастролировать с подновленным кукольным театром.
– А Гиллель? Где он теперь? – Я нарисовал архивариуса, рядом с ним – дом и знак вопроса. Последнего Яромир, не обученный грамоте, не понял, но и так догадался, что мне нужно: взял спичку, подбросил ее как будто бы вверх, но ловко, как фокусник, перехватил в полете. И как это понимать? Гиллель тоже уехал?
Я нарисовал еврейскую ратушу.
Глухонемой уверенно помотал головой.
– Гиллеля там уже нет?
Та же реакция.
– Где же он?
Еще раз – фокус со спичкой.
– Он так говорит, что человека нет и никто не знает, где он, – вмешался дворник, все это время с интересом присматривавшийся к нашему «разговору».
От страха у меня похолодело сердце. Гиллель исчез! Теперь я один на всем свете.
Интерьер корчмы поплыл у меня перед глазами.
– А Мириам? – Мои руки так дрожали, что я долго не мог ее нарисовать. – Где она?
Снова – фокус со спичкой…
Громко стеная, я вскочил и в отчаянии стал метаться по крошечной зале. Трое солдат недоуменно переглянулись. Пытаясь меня успокоить, Яромир всем видом давал понять, что ему известно что-то еще. Склонив голову на руки, он явно изображал спящего.
Покачнувшись, я ухватился за стол.
– Святые угодники! Неужели ее больше нет?
Мотнув головой, Яромир вновь склонил ее на руки.
– Больна? – Я нарисовал пузырек с лекарством. Досадливо махнув рукой, калека опять изобразил спящего. Занимался рассвет, один за другим гасли газовые рожки, а у меня никак не выходило уразуметь его послание.
Я сдался. Наметил план дальнейших действий. Если что-то мне и оставалось, так пойти с самого утра в еврейскую ратушу и там расспросить, куда могли отправиться архивариус и его дочь. Они были нужны мне; нужны как воздух.
Я молча сидел за одним столом с Яромиром – онемев и оглохнув, совсем как он.
Подняв после долгого молчания голову, я увидел, что он вынул уголек и что-то чертит на листке бумаги. Я почти сразу узнал Розину: это был не шарж, а настоящий портрет, в чем-то очень даже льстящий оригиналу. Закончив рисунок, Яромир протянул мне его через стол, прикрыл ладонью глаза и тихо заплакал. Потом неожиданно сорвался с места – и, не попрощавшись, выскочил за дверь.
Однажды, без всякого предупреждения, Шемай Гиллель исчез. Дочь, наверное, тоже взял с собой, потому что ее с тех пор никто больше не видел. Так мне рассказали в еврейской ратуше. Вот и все, что удалось узнать.
Никакого намека, куда бы они могли податься.
В банке сказали, что мои деньги еще находятся под судебным арестом, но со дня на день ожидается разрешение на выплату средств.
Наследие Харузека тоже покамест не было должным образом оформлено. Я считал дни до первых выплат, намереваясь все средства направить на розыск Гиллеля и Мириам.
Я продал несколько драгоценных камней, на вырученные средства снял две тесные меблированные смежные мансарды на Альтшульгассе – единственной во всем гетто улице, избежавшей разрушения. Странное совпадение: это было то знаменитое здание, о котором ходила легенда, будто в нем однажды исчез Голем.
Я поинтересовался у жильцов – в большинстве своем это были мелкие ремесленники и торговцы, – где, по их мнению, искать достопамятную комнату без входа. Они подняли меня на смех: как, мол, кто-то еще мог верить в подобную дремучую чушь!
