– Мудро! – только и говорю я, и в наш разговор вдруг встревает странное стрекотание. Тут же кто-то в зале окликает мою болтушку: «Фритци! Счет!» – и она, извиняясь, спешит на голос. Да что же это стрекочет-то?.. Заинтригованный, я озираюсь – и глазам своим не в силах поверить: в углу, повернувшись лицом к стене, сидит накрепко ушедший в себя и ветхий, точно Мафусаил, Нафталий Шафранек и в худых пальцах сжимает крохотную, не больше табакерки, музыкальную шкатулку; крутит у нее ручку – и сбивчиво напевает:
– А фрау из Бамберга… да пани из Кракова… звездочки сахарные… ели у Ротбарта…
– Вы не знаете, как зовут этого старика, фройляйн? – спрашиваю я, когда Фритци снова проносится мимо – пышущий жизнью бело-черно-красный вихрь.
– Увы, герр! И никто вам не скажет: он же его сам позабыл! Бедный старикашка, он в этом мире совсем один. Говорят, ему недавно исполнилось сто десять лет – верите ли? И мы ему как исключительному долгожителю каждый вечер даем за счет заведения кофе…
Я решительно подхожу к старику. Склоняюсь к его уху и шепчу:
– Шафранек!
Его это слово пронизывает, точно молния. Он что-то бубнит, проводя рукой по лбу.
– Вы меня понимаете, герр Шафранек?
Старец кивает.
– Так слушайте же хорошенько! Я у вас спрошу кое-что о прошлом. Если вы мне на все как следует ответите, дам вам гульден. Вот, смотрите, все честно: деньги на бочку!
– Гульден, – эхом повторяет старик и начинает неистово вертеть ручку шкатулки.
Я крепко сжимаю ему руку.
– Подумайте хорошенько, не знали ли вы тридцать три года тому назад одного резчика камей по фамилии Пернат?
– Портной? Гадрболец! – выплевывает Шафранек и расплывается в широкой улыбке, будто я рассказал ему отменный анекдот.
– Нет, не Гардболец – Пернат!
– Пернат? Когда оперился? – Старик в полном восторге.
– Да не оперялся никто! Фамилия у него такая – Пернат! А звать – Афанасий.
– Опоросий? – Шафранека сотрясает смех.
Отчаявшись, я махнул на него рукой.
– Вы желали меня видеть, герр?.. – Это подошел ко мне, холодно раскланиваясь, Перри Аттенштадт с кием в руке.
– Да, желал еще как. Не угодно ли сыграть партейку в бильярд?
– Давайте на денежный интерес. Согласен дать вам девяносто очков форы из ста.
– По рукам! Цена вопроса – гульден. Вы начинаете!
Его светлость берется за кий, целится, киксует и примеряет печальную физиономию. Я раскусываю его игру: он даст мне набрать девяносто девять очков, а после с одного удара окончит всю партию. Мной все больше овладевает причудливое чувство. Я решаю задать интересующий меня вопрос прямо:
– Не знавали ли вы прежде – приблизительно в те годы, когда обрушился каменный мост в старом еврейском квартале – некоего Афанасия Перната?
Мужчина в белой парусиновой куртке с красными полосками, с золотыми серьгами в ушах, слегка косоглазый, вздрагивает, смотрит на меня и крестится. До этого он спокойно сидел за столиком в углу и почитывал газету.
– Перната? – переспрашивает Аттенштадт и морщится. – Гм, Пернат… высокий, худой шатен, носил острую бородку с проседью – так ведь?
– Именно!
– Ему было лет сорок тогда? И он был похож… – Его светлость вдруг с удивлением поднимает на меня глаза. – Вы, полагаю, его родственник?
Косой у стены крестится вновь.
– Я? Его родственник? Бросьте, с чего вдруг! Он мне интересен просто как… скажем, как историческая фигура. Может, вы еще о нем что-то знаете? – спрашиваю я с показным равнодушием, а глубоко внутри – чувствую, как у меня болезненно сжимается сердце.
Перри Аттенштадт снова ненадолго погружается в себя.
– Если не ошибаюсь, его считали тогда сумасшедшим. Однажды он заявил, что зовут его… как же там… а, Лапондером! И еще, случалось, он выдавал себя за некоего Харузека.
– Ничего подобного! – перебивает косоглазый. – Харузек был сам по себе. Мой отец от него получил в наследство несколько тысяч флоринов.
– Что это за тип? – спрашиваю я тихо.
– Да это Чамдра, лодочник. А что касается Перната, я сейчас вспомнил – или, может, мне просто так кажется, – что он женился впоследствии на красивой смуглой еврейской девушке.
– На Мириам! – говорю я негромко и волнуюсь до дрожи рук. Дальнейшая партия в бильярд у меня, понятное дело, не клеится.
Лодочник крестится.
– Что у вас сегодня за приступ набожности, герр Чамдра? – спрашивает с удивлением мой оппонент.
– Никакого Перната не существует! – кричит косоглазый. – Ни в жисть не поверю.
Чтобы развязать ему язык, я предлагаю коньяк за свой счет.
– Есть даже люди, – замечает Аттенштадт тем временем, – утверждающие, будто он и сейчас еще жив и проживает в Градчанах.
– А где именно – в Градчанах? – уточняю я.
Лодочник крестится уже который раз.
– Вот в том-то и дело, – говорит он, – что живет этот тип там, где человек жить никак не может: за Оплотом крайнего фонаря!
– Вы знаете его дом, герр Чамдра?
– Ни за что на свете я не пошел бы туда! – божится косоглазый. – За кого вы держите меня, а? Упаси и помилуй Господь!
– Ну, мне-то вы дорогу смогли бы показать, герр Чамдра?
