Не только Один посматривал в их сторону. Этельберт Брусника с видом завзятого сводника восседал на полу возле кресла бога, пристроив руку и голову на его колено. С точки зрения Одина, Брусника несколько преувеличивал свою значимость в данном случае. Но не отказывать же дружинникам в маленьких знаках внимания, которые тебе ничего не стоят, если у тебя хорошее настроение. Он растрепал ладонью кудри Этельберта и дал ему отхлебнуть рейнского вина из своего стакана.
Что до Гудрун, то она была беззастенчиво принесена в жертву страхам перед возможными осложнениями. Старая Гримме больше всего боялась, что Атли вздумает мстить за то, что произошло с его сестрой. По её мнению, единственным способом избежать опасности для семьи было породниться с Атли как можно скорее, и, выслушав доводы жены, Гьюки согласился. Всё время, пока шёл семейный совет, Гудрун ревела, сидя на сундуке в углу. Как ни глупа она была, она понимала, чем грозит ей родительское решение.
– Он же гунн и не моется горячей водой, – твердила она, крутя и разрывая нитки бус на шее, – не отдавайте меня ему, он меня замучит. А тятя трус, хочет мною откупиться. И меня, и себя опозорить хочет.
– Заткнись! – прошипела Гримме, всеми силами надеясь, что дочь будет благоразумной. Гьюки не испытывал особого восторга по отношению к тому, что им предстояло; единственная мера предосторожности, которую он мог принять, это посадить Гудрун в песчаную яму во дворе, чтобы она не повесилась до приезда Атли. Он убеждал себя в том, что ничего страшного с ней случиться не должно, и главное – не дать ей что-либо над собой учинить, если только гуннский князь примет их предложение.
Как ни странно, Атли принял. Он прибыл через несколько дней и держался вежливо и холодно. Он только выразил надежду на то, что фризский конунг простит его, если он не будет устраивать пышной свадьбы, поскольку он всё ещё оплакивает сестру. Однако он согласился немедленно заключить помолвку и увезти Гудрун к себе в ставку.
Атли блюл правила учтивости. Он поднёс Гьюки три золотых ожерелья и два персидских кинжала, украшенных драгоценными камнями, а Гримме целый набор ромейской стеклянной посуды, какого здесь больше ни у кого не было. К нему вывели заплаканную Гудрун в нарядной красной шали. Она не поздоровалась с ним, хотя мать пихнула её в бок. Атли стоял перед ней, и его скуластое лицо дёргалось от плохо скрываемой ненависти. Его губы, все искусанные, опухли, на макушке развевался куцый чёрный хохолок – косицу он обрезал в день похорон Брюн. Гудрун отвела взгляд, моля богов только об одном – чтобы он не натворил бед прямо сейчас, перед её родителями. Но Атли попрощался с ними так церемонно, что она начала думать: может, и обойдётся. И лишь подсаживая её на лошадь, он прошептал ей – так, что никто не мог услышать, кроме неё:
– Не утопилась ещё, дрянь?
Все делали вид, будто в порядке вещей и то, что Атли приехал всего лишь с двумя верховыми в качестве свиты, и то, что он не взял с собой слуг Гудрун и сундук с её вещами. Сидя позади гунна в седле, она цепенела от ужаса. Ехали молча. Атли хмурился – она угадывала это по его спине. Когда они отъехали достаточно далеко от её родного дома и их никто уже не мог увидать, он сухо приказал своим людям остановить коней.
Всадники стали как вкопанные. Атли спешился, а затем сдёрнул Гудрун за ногу с седла. Она ударилась затылком о бабку лошади и растянулась на земле. Всё, что она понимала в этот момент, было то, что время расплаты пришло.
– Поднимайся, – обронил Атли, сделав повелительный жест своей изукрашенной нагайкой. – Посмотри мне в глаза, шлюха.
Гудрун села, упираясь руками. Мгновение Атли глядел на неё, потом размахнулся и протянул её рукоятью нагайки по лицу. Гудрун вскрикнула. Люди Атли со спокойным любопытством наблюдали за происходящим.
– Что я тебе сделала?! – давясь слезами, выдохнула Гудрун. Серые от пыли, распухшие губы Атли перекосились, открыв краешек зубов.
– Она ещё спрашивает, что!
Было видно, что ему хочется ударить её ещё, но он сдержался. Он не собирался увечить её, это не было его целью. Заткнув нагайку за широкий пояс, он сдёрнул меховую шапку с бритой головы.
– Или ты слепая?
Атли указал на короткую прядь, безобразно торчавшую на темени.
– Спроси, где моя коса? Она не вырастет за две недели. Две недели прошло, как похоронили мою сестру. Это ты её погубила, мерзавка!
– Я? – изумилась Гудрун.
– Да, ты! Кто дал Сигурду приворотное зелье, чтобы он забыл Брюн? Кто опозорил мою сестру так, что ей невмочь стало жить?
– Послушай, – дрожащим голосом заговорила Гудрун, – выслушай, если можешь… Это не я. Мать давала зелье, это она придумала…
Голос её пресёкся, она захлебнулась в рыданиях. Атли сплюнул.
– Тем хуже для всей вашей семейки. Все вы хороши. Испортили жизнь моей сестре, обманули её, осрамили, из-за угла убили единственного человека, которого она всерьёз любила. И ты думаешь, я не отомщу?
– Женщинам не мстят, – набравшись храбрости, возразила Гудрун. – Это бесчестно, и про тебя будут говорить, что ты бесчестный.
Взгляд Атли облил её презрением.
