– Я гунн, – он хрипло рассмеялся. – Какое мне дело до фризской чести? Втоптать в грязь мою бедную Брюн для вас не было бесчестным.
Он дёрнул Гудрун за руку.
– Поднимайся.
Ещё по дороге в ставку, не доезжая какой-то четверти пути, он снова остановил верховых и стянул Гудрун с лошади. Отведя её чуть в сторону, он опрокинул её в дорожную пыль и, в присутствии своих людей, не раздеваясь, неспешно, со вкусом изнасиловал её. Она зажмурилась и не открывала глаз, пока, одёрнув на ней платье, он не втащил её обратно на лошадь. Больше всего ему хотелось бы дать сделать то же самое своим всадникам, но он не мог себе этого позволить. Это нарушило бы его планы – ему нужны были дети от Гудрун, заведомо его собственные.
После приезда в ставку первое, что он сделал – взял у рабынь ножницы и собственноручно остриг ей косу. Он перепугал её тогда насмерть – Гудрун не сомневалась в том, что она заложница, а в чужих племенах, она слышала, заложникам отрезали уши. Но её намеревались лишь унизить, а не искалечить. Подбрасывая носком сапога обрезанные волосы Гудрун, валявшиеся в конском навозе, Атли пояснил:
– Ты теперь моя жена, а значит, Брюн твоя сестра. И ты должна оплакивать её вместе со мной. Ну же, плачь! Не заплачешь – заставлю.
Он поднёс концы ножниц к её лицу. Белая, как ромейская пряжа, Гудрун стояла с открытым ртом, онемев от страха.
– Ничего, – с неожиданным благодушием произнёс Атли, отбросив ножницы, – ещё успеешь наплакаться.
Бить, как ни странно, он почти её не бил, разве только изредка давал ей подзатыльники, и не поручал ей тяжёлой работы. Он не хотел выкидыша, особенно после того, как повивальная бабка подтвердила ему (через два месяца), что всё идёт по плану. Но он всячески старался досадить ей. Он изощрялся в изобретении оскорбительных ругательств в её присутствии и давал рабыням золото, чтобы они плевали ей в чашку с молоком. Чистое платье она впервые получила через полгода после прибытия в ставку.
О побеге было нечего и думать: верхом она ездить не умела, а так гунны на лошадях нагнали бы её в два счёта. Может быть, она и попыталась бы сбежать, если бы не беременность. Ребёнок от Атли вызывал у неё отвращение, и она была не против, чтобы всё это закончилось, но она была слаба и чувствовала себя невыносимо плохо. Слишком тяжело всё было на этот раз. С детьми Сигурда было по-другому. С любимыми, желанными детьми, с которыми её разлучили. Когда Атли увёз её в свою ставку, девочке, Сванхильд, был один годик, а мальчику, Сигберту5, не исполнилось и четырёх месяцев.
– Родится девчонка, – предупредил Атли, – я её придушу и буду валять тебя до тех пор, пока не получится мальчик.
Гудрун было всё равно, что сделает князь с проклятым ребёнком; больше всего ей хотелось умереть самой, но у неё не хватало духу протянуть руку к поясу Атли – такому близкому – и вынуть нож. Атли знал это и потому презирал её ещё больше. Иногда она надеялась, что вопрос решится сам собой и она умрёт от родов. Временами её так рвало, что она была почти уверена – боги захотят избавить её от мучений.
Но она выжила и, более того, родила близнецов – двоих мальчиков, пухлых и черноволосых, с глазками-щёлочками. Гудрун была слишком простодушна, чтобы почувствовать неладное в торжестве, с которым Атли встретил это известие. К тому времени он уже заплёл отросшие волосы в косичку, но лицо его исхудало и постарело, а в глазах появился неприятный блеск. Хотя он обращался с ней не так плохо, как вначале, Гудрун боялась его ещё больше. Младенцев он сразу забрал и препоручил той самой кормилице, которая ранее выхаживала их двоюродную сестру. Что ж, родная кровь, ясное дело, думала Гудрун, сидя в проёме шатра и глядя в звёздное небо. Ей не спалось. Было полнолуние, а в последнее время полная луна стала вызывать у неё приступы бессонницы. Пожалуй, это началось с тех пор, как похоронили Сигурда.
В одну из таких ночей, когда стояло летнее тепло и она могла сидеть снаружи, чтобы только не находиться в одной палатке с Атли, она и увидела его.
– Неужели ты хочешь сказать, что отлучался в Мидгард предупредить её? – поморщился Один. Сигурд вздохнул.
– Да знаю я, что не полагается. Всё равно ведь ничего не вышло. Норны есть норны.
Великий бог грустно усмехнулся про себя – он ведь и сам попёрся напролом, чтобы сделать для Сигурда всё возможное. Просто ему повезло, а Сигурду нет. Хотя чьим везением считать удачу Одина в сделке с Хель, его или Сигурда? И чьим невезением считать неудачу Сигурда, когда он попытался сорвать план мести, уже созревшей в хмурой голове Атли, вырастившего не только новую косичку, но и ненависть к семейству Гьюкунгов?
