Чудесный всё-таки мальчик, подумал Один и погладил худое плечо Сигурда. Зеленоват вот только, с сожалением подумал он, разглядывая его торчащие лопатки. Ты надеялся, что у него будет время подрасти, окрепнуть. Не получилось. Поздно, теперь ему всегда будет семнадцать с половиной. А может быть, это и к лучшему. Ведь с возрастом не только раздаются в плечах, но и, на беду, умнеют. Становятся осторожными, благоразумными, почтительно заискивающими перед судьбой. Признай, что тебе нравится именно такое дитё – без усов и лишних мыслей в голове, но с широко распахнутыми глазами, с вечным удивлением коварству этого мира и вечной готовностью в одиночку, нагим, врубиться с мечом в толпу врагов. Он ещё не попробовал на вкус малодушия, а ведь это непременно случилось бы с ним, останься он дольше в Мидгарде.
Биться с судьбой – глупость, думал Один, ласково стиснув плечо сына, но не биться – низость. Восставать против судьбы всё равно, что вести игру в шашки с противником, у которого на один честный ход приходится десять жульнических. И всё же сдаваться стыдно, если ты не окончательно потерял уважение к себе, если ты только не ромейский раб, которому его хозяин задирает рубашонку и ставит в позу.
– На, съешь яблоко, – сказал Один. – Хорошие, Фригг только что нарвала.
В том, что человек, выступивший из мрака перед шатром, был Сигурдом, Гудрун не могла сомневаться, несмотря на то, что была близорука и после очередных родов стала видеть ещё хуже. Потому что второго такого не могло быть. Огонь погас, но фигура его была ярко озарена полной луной и как будто сама излучала мягкий рассеянный свет. Несомненно, это был Сигурд, и он смотрел на неё, наклонив голову; его светлые блестящие волосы, волосы божественного конунга, свешивались до локтей, взгляд – лунно-синий, горящий – был ещё пронзительнее, чем когда-либо. Вот только одет он был странно, в одном лёгком плаще на голое тело, и плащ этот был из какой-то невиданной материи, похожей на виссон разве что, но отливающей серебром. При нём был меч на перевязи, но не тот, что положили в его погребальный костёр.
Гудрун хотела закричать, но вместо крика вышло какое-то сдавленное кваканье. Сигурд мгновенно приложил палец к губам.
– Не шуми, – негромко произнёс он, – этот не должен видеть меня.
– Ты? – овладев собой, прошептала Гудрун. – Зачем ты пришёл? Какой ты красивый, красивее, чем раньше…
А вот ты – нет, чуть не сказал Сигурд, но сообразил, что это не к делу. Он едва узнавал Гудрун. Третьи роды и беспокойная жизнь в стане Атли сделали своё дело; из хрупкой девочки с розовыми ушками она превратилась в рыхлую бледную женщину с одутловатым лицом и синяками под глазами. Она приобрела привычку сутулиться, как старуха, и зябко заматываться в платок. Сигурд попытался вспомнить, сколько ей сейчас должно быть лет – девятнадцать, двадцать? Ей можно было дать все тридцать.
– Зачем ты здесь? – повторила Гудрун, тупо глядя на него. – Пришёл полюбоваться, да?
– Не говори глупостей, Гудрун, – Сигурд начал сердиться. – Мне нельзя было приходить не спросившись. Но надо было прийти. Слушай, Гудрун, берегись Атли. Он не успокоится, пока не отомстит твоим братьям. А тогда пойдёт резня…
Видя недоумение на её лице, он поспешил добавить:
– Я на них зла не держу. Мёртвому мне совсем неплохо. Мне щенят жалко, Гудрун. Не хочу подносить их в подарок костлявой.
– Детей он не тронет, – покачала головой Гудрун, – ведь они твои, а он тебя за друга считал…
– Кто его знает, – сквозь зубы проговорил Сигурд, – в них есть Гьюкина кровь, а с Атли явно неладно. Если он начнёт… приступит… тролль его дери.
Он потупился и замолк. Затем заговорил снова.
– Пойми, у него балку сверху снесло из-за Брюн. Он-то не знает, что у нас всё хорошо…
– У вас? – быстро переспросила Гудрун. Сигурд не обратил внимания.
– И на золото он зарится, давно уже. На золото вместе с проклятием, чтоб его. Ой, что тогда начнётся…
Он мрачно глянул на неё сверху вниз, белый в лунном свете.
– Если Атли нагрянет к твоему отцу, всё ещё не так плохо – у ваших есть вероятность его отбить. Но не пускай сюда Хёгни и Гуннара. Даже если кочевники будут тебя в ломтики резать. Не разрешай им приезжать сюда, понятно?
– Ты много хочешь, – со слезами на глазах сказала Гудрун.
– Обещаешь?
– А что мне остаётся?
Она смотрела на него сквозь пелену слёз, в которой луна расплывалась сияющей мутью вокруг его тела.
– Только мне одной всё время держать обещания, – всхлипывая, сказала она. – Ведь ты обещал мне – в день свадьбы – обещал мне, что приедешь за мной из ворот Хель, что мы всегда будем вместе… Забери меня, Сигурд! Забери меня отсюда, убей меня, но забери! Я хочу с тобой!
– Ты же знаешь, что я был пьян, – звонким неприязненным голосом отозвался Сигурд, – да к тому же твоя мать накачала меня приворотным зельем. И я не у Хель. Один взял меня в свою дружину. Разве ты не видишь?
– Вижу, – тоскливо проговорила Гудрун. – И для меня в вашем Асгарде нет места, так?
