– В Вальгалле нет других женщин, кроме валькирий, – ответил Сигурд. – А валькирией может стать только та, которая умерла молодой, без страха и любя6.
– Как Брюн?
– Отстань, – буркнул Сигурд. – Времени нет.
Он отстегнул серебряную пряжку на плече и снял плащ. Затем вывернул его наизнанку и снова набросил на себя. Гудрун увидела, как свечение вокруг него потухло. Через мгновение его уже не было видно. Только мрак, шатры гуннов и сопящие лошади на привязи.
– Да, Мышка пыталась нас предупредить, но сделала всё по-бестолковому. Когда Атли нас пригласил в гости, она хотела послать для нас записку, чтобы мы не приезжали. До леса было далеко, а от шатров её ни на шаг не отпускали, ну, она и выдернула колышек от палатки. Палатка упала и накрыла служанок. Эльфрида, готская наложница, стала дознаваться и проследила, как Мышка вырезает руны на колышке. Естественно, она донесла Атли. Князь велел ей не поднимать бучу, а сделать вид, будто она хочет помочь переправить письмо. По-ихнему, мол, писать умеешь? Вот и отлично. Девица построгала кое-где ножом и нацарапала поверх приглашение, будто бы от Мышки…
Ещё позавчера Гудрун думала, что несчастнее, чем она уже была, быть невозможно, – овдовевшая, против воли выданная замуж за гунна, опозоренная, униженная, презираемая даже служанками, на положении скорее наложницы, чем жены, – но прошедший день так же безжалостно врезал в её сердце свои поправки, как Эльфрида в её письмо. Теперь она полжизни отдала бы, чтобы вернуться на два дня назад. Но даже богам не под силу развернуть движение времени.
На неё никто не обращал внимания, она была вольна делать, что хотела, но нежданный покой её не радовал. У ног её была яма, пахнущая мокрой землёй после дождя, и, стоило чуть опустить глаза, внизу, в месиве из грязи и полудохлых гадюк, можно было увидеть голый труп её брата со связанными руками, притянутыми к шесту перед ним. Тело его было в кровоподтёках от укусов змей, побелевшая босая нога ещё упиралась в забрызганную грязью арфу. Это Гудрун бросила ему арфу; она наткнулась на него вчера вечером, когда её наконец выпустили из палатки. У неё потемнело в глазах, когда она увидела его в яме. Мстительный Атли спалил ему волосы и бороду. Его била дрожь; он судорожно сжимался, стараясь не коснуться змей, которых для этих целей ловили по всем окрестным лесам. Увидев Гудрун, он забился, начал умолять, чтобы она достала ему арфу. Откуда Атли узнал, что Гуннар с детства боялся змей? Для того он и выучил когда-то змеиное заклинание. Арфу она украла у одного гота. Пальцами ноги Гуннар принялся подбирать мотив змеиного заклинания, и ему почти это удалось, когда ступню свело судорогой. Он умер на рассвете, на глазах у его Мышки. Второй её брат лежал на земле в дальнем конце ставки, распластанный в мутной луже, и красная от крови дождевая вода стояла в его выпотрошенной грудной клетке.
Гудрун казалось, что она теряет рассудок. Она постояла над ямой, поболтала ногой над пустотой. Гуннара ей было не вытащить, у неё не хватило бы сил, и змей она боялась до икоты. Только тут до неё стало доходить, на что обрёк её Атли. Он предоставил ей заниматься похоронами в одиночку. У неё закружилась голова, она отошла от края ямы и села на землю.
– Я не глупая, нет, я не глупая, – твердила она себе, скручивая в жгут концы платка. – Я знаю, как надо. Настоящих похорон не выйдет, но от стыда я их уберегу.
Отчаяние разбудило в ней находчивость, какой прежде она сама в себе не подозревала. Она знала, что она сделает. Она перетащит сюда Хёгни и столкнёт его в эту же яму, а потом засыплет обоих землёй и разведёт погребальный костёр сверху – так иногда делали в старину, она слышала. Одеть их не получится, но она выпросит у Атли их вещи, хотя бы немного, и бросит их в костёр. Он согласится, конечно, отдать ей зелёную куртку Хёгни, думала Гудрун, ведь она ему будет мала в проймах, и потом, Атли не носит зелёного.
Вчера она сидела в палатке под надзором рабынь и не понимала, почему её не выпускают. Неопределённость её тревожила. Она бралась несколько раз за шитьё, роняла ножницы, перепутала нитки. Всё изменилось в одночасье. В палатку шагнул гунн из ближайшего окружения Атли, поставил на ковёр сундучок и что-то сказал рабыням повелительным тоном.
– Переоденься, – перевела Эльфрида. – Князь требует тебя к себе. Твои братья не хотят вести переговоры, пока не увидят тебя живой и здоровой.
В сундучке оказалось новое чистое платье и золотые украшения. Всё это вселило в Гудрун ещё большую тревогу. Скрутив её волосы так, что у неё слёзы брызнули из глаз, Эльфрида тихо сказала:
– Значит, так. Говоришь, что у тебя всё хорошо. Что у тебя двое детей и ты счастлива. Больше ни слова. Брякнешь лишнее – князь тебя пропустит через пятьдесят своих молодцов, и братики не узнают ничего.
