— Не ты, а мы должны поделиться с тобой, ибо наши припасы побогаче, — ответил я семинаристу, к которому почувствовал симпатию и сострадание, так как он промок, к тому же шел пешком, и поддержкой ему в борьбе с усталостью служил лишь посох.
Спутник мой не стал возражать, чтобы я пригласил незнакомца к огню погреться, послушать историю и отужинать с нами, и по моей просьбе продолжил прерванный рассказ:
— В пути через чужие земли не раз вспоминал барон свою любимую, и казалось ему, что она где-то совсем рядом. Множество раз в минуту опасности он призывал ее светлый образ, и это придавало ему сил. Однажды отряд рыцарей остановился на ночлег среди песков пустыни. К вечеру так похолодало, что воинов до костей пробирал мороз. Побежденные усталостью, они все же уснули, а ветер, перекатывая песчаные бугры, потихоньку заносил спящих. Барон не спал. Он сидел на склоне бархана и вспоминал госпожу Алейсейн: как наяву слышал ее голос, и дыхание, которое источали ее уста, согревало ему сердце. Ночью многие замерзли, и на рассвете, когда звук рога разбудил отряд, воины поняли, что их стало вполовину меньше. Оплакав друзей и похоронив их по христианскому обычаю, рыцари двинулись дальше. Еще много дней длился их путь через пески. От сильной жажды невозможно было сказать и слова, но под мерный шаг коней в голове у рыцаря простые слова складывались в песню. Она ни в какое сравнение не шла с теми, что сочиняют трубадуры, однако придавала силы и бодрости духу.
— Да простит меня сеньор трубадур, — раздался голос сидевшего рядом со мной семинариста, — я вижу, что вы прекрасный рассказчик, но мне кажется, не все в этой истории вам известно. Если позволите, я добавлю несколько слов.
— Что ж, извольте, — отвечал мой спутник. — Любопытно, что вы можете добавить.
— Вы пропустили то, что случилось с госпожой Алейсейн.
— Я еще не дошел до этого печального места — барону стало известно обо всем гораздо позже.
— Барону вообще не было известно то, о чем я сейчас поведаю. После прощания со своим паладином госпожа Алейсейн несколько дней не могла найти себе места от тоски. В тот вечер, о котором я рассказываю, красавица, рыдая, возносила молитвы Спасителю, орошала слезами роскошные свои одежды, но душе ее не было облегчения. «О, как бы я хотела отправиться с тобой, мой Асбар!» — воскликнула она, ломая руки.
И тут из-под алькова, что укрывал кровать госпожи Алейсейн, появилась фигура, при виде которой девушка вскрикнула и прижалась к стене. Он был, как показалось ей, молодым, но глаза тонули в бесчисленных морщинах, и, хоть локоны его были чернее ночи, лицом он показался ей темнее собственных волос. Глаза его горели, как у кота. Рука госпожи Алейсейн поднялась, чтобы сотворить крестное знамение, но незнакомец схватил ее за рукав и резко дернул вниз. Теперь он казался ей красивым смуглым юношей, похожим на людей южных земель, темноволосых и темноглазых.
«Кто ты?» — затрепетав, спросила госпожа Алейсейн.
«Зачем задавать вопрос, если ответ тебе известен?» — пророкотал под сводами комнаты голос, заставив прекрасную девушку задрожать еще сильнее. Казалось, сознание вот-вот покинет ее, и, будучи не в силах стоять на слабеющих ногах, она опустилась в кресло.
Он подошел и встал у нее за спиной. Помолчав немного, наклонился к самому уху и произнес: «Я могу помочь тебе. Ты сможешь быть со своим рыцарем, видеть то, что видит он. Твоя душа отправится с ним в путешествие, а тело останется здесь. Люди сочтут, что ты умерла, и положат тебя в склеп, но не бойся: когда барон воротится, душа твоя снова соединится с телом, не постаревшим ни на день, а если он погибнет…»
«Тогда и мне лучше не жить», — прошептала девушка.
«Может, и так… Я могу сделать это, разумеется, за определенную плату, — продолжал он странным леденящим голосом, от которого готово было оборваться сердце. — Согласна ли ты на эту сделку?»
«Согласна!» — отвечала госпожа Алейсейн так твердо, насколько это позволяли дрожащие от ужаса губы.
«Постой, ведь ты даже не узнала условия сделки!»
