Страсти по Чернобылю полностью

– 28 апреля утром я был в Кремле. Приехал в Военно-промышленную комиссию, которая работала при Совете Министров СССР и занималась всеми оборонными проблемами. Естественно, отсюда осуществлялся контроль и за созданием «Памира». Я регулярно информировал Комиссию о состоянии дел, о каждом этапе испытаний АЭС. Здесь я и узнал о пожаре на Чернобыльской АЭС. Я сразу же позвонил в Минск в свой Институт, отдал распоряжение о том, чтобы Гражданская оборона начала действовать по аварийной инструкции. Своему заместителю посоветовал проинформировать сотрудников станции о том, что они и их родственники должны принять необходимые меры радиационной защиты. Мне сказали, что кое-что уже сделано, так как аппаратура зафиксировала повышение радиационного фона. Сначала даже подумали, что авария случилась на «Памире», но в эти дни испытания не шли, а потому опасения оказались ложными. Я догадался, что в Минске могут подумать об аварии в Институте, а потому сразу же набрал номер президента Академии наук Н. А. Борисевича. Он выслушал меня, а потом посоветовал сообщить всю информацию, которой я располагал, первому секретарю ЦК Компартии Белоруссии Н. Н. Слюнькову. Полтора часа я дозванивался до него, наконец помощник соединил меня с ним. Я кратко обрисовал ситуацию, порекомендовал срочно провести радиационную разведку и эвакуировать людей из зоны в радиусе 100 километров от ЧАЭС. В ответ я услышал: «Не паникуй. Мы знаем о пожаре, его погасили. Возвращайся в Минск, завтра утром встретимся». На том наш разговор со Слюньковым и закончился.

– Но утром он уже был другим?

– Отнюдь. Хотя и приехал с достоверными данными.

– Откуда они у вас появились?

– Я прилетел в Минск вечерним рейсом. На аэродроме меня ждала машина, в ней была вся необходимая аппаратура радиационного контроля. Я распорядился, чтобы меня встретили наши специалисты. Мы выехали в сторону Бобруйска. На 23-м километре за Бобруйском мощность дозы была 5000 миллирентген в час, в районе Калинковичи – Хойники уже 18 тысяч. По дороге мы взяли пробы почвы на обочинах дороги, у местных жителей – некоторые продукты питания. К утру 29-го мы вернулись в Минск. В Институте передал пробы в лабораторию и уже в восемь утра был в ЦК партии. Однако в приемной Слюнькова мне сказали, что встречи не будет. Я вернулся в Институт. Там результаты спектрометрии уже были готовы. Они подтверждали высокое загрязнение радионуклидами почвы и продуктов. Я понял, что нужны срочные меры защиты.

– Вы понимали, что произошло?

– О масштабах катастрофы, конечно же, не догадывались, но мы прекрасно знали, что надо делать в случае атомной аварии. Все необходимые мероприятия в нашем поселке Сосны были сразу же проведены. Это и йодная профилактика, ограничения по прогулкам детей и взрослых, запрет на некоторые продукты питания.

– Это было сделано только у вас в поселке?

– Нет. Меня сразу же вызвал президент Академии наук. В его кабинете уже собрались директора институтов, секретари парткомов. Я проинформировал об аварии на ЧАЭС, дал рекомендации, что нужно делать по защите людей. В частности, не ездить на дачные участки, в лес, не купаться, не брать воду их открытых водоемов. В общем, обычные мероприятия, которые положены в таких случаях.

– А «наверх» вы уже знали, что сообщать?

– Передвижная радиационная лаборатория Института объехала Минск по окружной дороге, побывала во многих микрорайонах города. Она постоянно вела измерения, и о них тотчас же узнавал главный санитарный врач Минска. Опять-таки, мы ничего не «изобретали», а просто четко действовали по инструкции, предусматривающей подобные ситуации.

– А разве такие инструкции были?

– Конечно. Причем не только на ядерных объектах, но и практически на всех предприятиях города. Но о них, к сожалению, мало кто знал.

– Из-за секретности?

– Они абсолютно не секретны! Из-за расхлябанности всеобщей и полной безответственности!

– Так резко?!