Страсти по Чернобылю полностью

– Мне было интересно, где такое случилось. Дозиметристы на следующий день уехали в Москву, а я вновь пошел в зал. Померил все. Оказывается, у люка было девять тысяч рентген. Это как раз там, где дозиметрист прошел и где пожарный упал. Так вот что такое «ноль по-чернобыльски»! Учтите, что измерения я проводил в июне, а в мае было в два раза больше. Значит, пожарные получили практически смертельные дозы…

– Лучевой ожог?

– Дело не в том, что вы работаете в такой зоне, а какое время вы там находитесь, когда делаете конкретную работу. Смысл не в том, чтобы бэры набрать, а дело сделать. Где-то надо бегом бегать, стараться как можно быстрее уйти из опасного места.

– Сжигали все-таки людей?

– Одно дело, когда посылают человека выполнять какую-то задачу, а совсем другое, когда человек сам ее ставит и выполняет. Это принципиально разные вещи. Если мне нужно что-то сделать и я получаю дозу, то грешить мне не на кого, мол, тот-то мне приказал, послал в опасное место и так далее. Наши дозиметристы работали, совершенно отчетливо понимая, что никто их не посылает в самое пекло, но они шли туда, потому что нужно было добывать информацию, без которой ликвидировать аварию просто невозможно. Многие руководители нашего института, а не только рядовые сотрудники, работали в очень мощных радиационных полях спокойно. Я часто наблюдал весьма характерную картину. Идут люди выполнять поставленную самими перед собой задачу. Ясно, что они идут в неизвестные условия работы, где может быть и тысяча рентген в час, и две, и три, но они к этому морально готовы. Идут и мурлычут песенку. Ощущений безысходного ужаса и страха у них нет. Но были и такие, которые переживали из-за всего.

– Поэтому на ликвидаторов и обрушились инфаркты?

– Кстати, на конференции в Чернобыле в 1988 году А. К. Гуськова – наш признанный врач – сказала, что в перспективе следует ожидать скачка не онкологических заболеваний, а сердечно-сосудистых. Тогда это меня удивило очень, но потом время подтвердило ее правоту. Примерно половина ликвидаторов страдают от сердечных заболеваний.

– Важно было все снять внутри 4-го блока в то время? Риск был оправдан?

– Правительственная комиссия должна принимать свои решения осмысленно, а для этого нужна была информация. Надо было избежать случайных, ложных, ошибочных представлений. Всего пару примеров. Вместе с Н. Н. Кузнецовым мы отсняли зал циркуляционных насосов. Зафиксировали, что все они стоят вертикально, ни один из них не наклонился, остался на своем месте, не сорвался. Отсняли, принесли на Правительственную комиссию. Председатель не поверил, мол, съемки сделаны не на 4-м, а на 3-м блоке. Комиссии раньше доложили, что «насосы сорваны». К чести председателя комиссии, не побоялся, пошел сам в зал, проверил, что насосы на месте. С тех пор съемкам, которые делал Кузнецов, доверяли всегда. Конечно, были сложные психологические проблемы. Было известно, что В. И. Ходемчук пропал в районе насосов. Кузнецов вел съемки среди разрушенных стен, обвалившихся балок, сорванных и обрушившихся конструкций и, как мне кажется, искал тело Ходемчука. Точно про него не знаю, но я старался заглянуть в каждый уголок, а вдруг найдем… К сожалению, не нашли…

– В этом атомном хаосе что особенно вас удивляло?

– Странные, почти мистические вещи подчас происходили. Меня поразило, что стекла в машинном зале были целыми. Летом 86-го это было особенно хорошо видно: дни стояли солнечные, облачно на небе – редкость. Все вокруг сияло. Да, крыша зала была пробита сверху, куски из взорвавшегося реактора летели оттуда. Однако вокруг все стояло на своих местах, и было такое ощущение, будто достаточно провести субботник, и все сразу восстановится. Масштабных разрушений нет. Но дозы большие. Веду измерения: 200 рентген в час, 250, 300… Оставаться здесь не имеет смысла, и сразу же картинка ощущений меняется – солнце исчезает, будто грозовые тучи откуда-то появились. Психология, конечно, штучка особенная… Иногда до курьезов доходило, до странностей. К примеру, представьте, что те люди, которые работали внутри 4-го блока и вокруг него, не хотели уезжать. Они использовали любой предлог, чтобы остаться и продолжать работать. Странно, не правда ли?

– Что же притягивало?

– Авария для большинства физиков стала полной неожиданностью, и всем, кто так или иначе был связан с атомными реакторами, с энергетикой, хотелось понять, почему же все произошло. Сознательно или подсознательно было убеждение, что если мы сумеем собрать детально всю информацию об аварии, то мы сможем понять, какие процессы привели к случившемуся, а следовательно, определить причину аварии. Летом 86-го года все думали только об этом.

– Естественен вопрос: как после всего пережитого вы относитесь к атомной энергетике?