Долгий переход через джунгли мог бы дать Тукууру возможность вырваться из бешеной круговерти событий и привести свои мысли в порядок. Сезон дождей только начался. Ещё не успела остыть земля, и ночи были достаточно тёплыми, чтобы обходиться без костра в тех случаях, когда не удавалось найти сухих веток. Широкие листья мангровых деревьев и раскидистых пальм защищали путников от ливня, а в кронах ещё оставались спелые плоды. Но даже при этом тропический лес оставался суровым и негостеприимным местом для городского жителя. Местом со своим собственным ритмом и особыми приметами, про которые шаман в лучшем случае читал в книгах. Ровные зелёные лужайки скрывали под собой гнилую трясину. В стоячих лужах путников подстерегали пиявки, на сухих холмах — огненные муравьи, а в воздухе уже начинали роиться тучи голодного гнуса. Нарядные, но смертельно ядовитые древесные лягушки то и дело бросались с ветвей в самую гущу толпящихся мошек, проглатывая за раз по десятку, а то и по сотне. Тукуур охотно порадовался бы их успеху, если бы не опасность того, что покрытые ядовитой слизью создания приземлятся ему прямо на голову.
Дождевой лес втягивал его в свой ритм, заставляя осторожно ощупывать ступнями почву, вслушиваться в жужжание насекомых, крики птиц и кряхтение жаб. Лес приковывал к себе всё внимание шамана, прогоняя из головы мысли, которые его не касались. Одного этого хватило бы, чтобы на время забыть про все заговоры Среднего мира, но, на беду Тукуура, его странная болезнь не собиралась уступать лесу власть над мыслями шамана. Порой она обостряла его чувства до болезненного предела, заставляя слышать шелест крыльев мелких птиц и хруст травы, которую он сминал своими шагами. В такие дни шаман крался по лесу как кот, обходя гнёзда шершней, уходя с дороги крупных змей и аккуратно переступая затаившихся в подлеске сколопендр. Чувствовал приближение грозы как зуд в плечах и шее. Видел танец сверкающих пылинок вокруг камней, на которых под слоем мха и грязи скрывалась древняя резьба.
В другие дни болезнь окутывала разум шамана душным туманом, бросая то в жар, то в озноб. Тукуур с трудом заставлял себя идти, то и дело давая Дарге повод досадливо цокать языком из-за поднятого шума, потревоженных насекомых или колючих семян. Порой он видел в чаще призрачный силуэт Скального лиса. Когда шаман спросил об этом своего неразговорчивого спутника, Дарга недовольно ответил, что по их следу идёт лесной кот. Это было не менее дурным признаком, чем галлюцинации. Даже один здоровый человек — слишком хлопотная добыча для кота, и то, что лесной хищник увязался за двоими, могло означать только одно. Зверь был уверен, что один из них скоро выбьется из сил. Это явно понимал и разбойник, но умение чувствовать хамелеонов делало Тукуура ценным грузом. Но чем дальше они уходили от побережья, чем больше дождливых ночей проводил шаман без сна, страдая от холода и сырости, тем больше становилась тяжесть этого груза и меньше его ценность. Даже близость волшебного шара уже не приносила знатоку церемоний такого облегчения, как в первую ночь.
Наконец, когда стало ясно, что они сумели надёжно оторваться и от морского народа, и от недобитых повстанцев, Дарга оставил шамана на сухом пригорке у корней древовидного фикуса. Он якобы решил поохотиться на белок и приказал Тукууру следить за небольшим костерком, но от затуманенного взора знатока церемоний не укрылось то, что вещевой мешок разбойника исчез вместе с ним. Тукуур слишком устал, чтобы проклинать старого моряка, оставившего его на поживу мелким падальщикам. В конце концов, они были случайными попутчиками, не связанными друг с другом ничем кроме случая.
