— Друзья угостили. Ваньку Бондарева помнишь? Переметнулся к анархистам, живут теперь на даче Чернова. Ванька там комендантом. «Мы, — говорит, — как Ватикан в Риме. У нас отдельное государство в Питере. Свое войско, своя казна, и никаких правителей, никаких конституций».
Семенов слыхал об этой даче анархистов, которых в городе было немало. На загородных виллах, в особняках обосновались дезертиры, уголовники, сдружившиеся с теоретиками из анархистских газеток.
— Завели себе наводчиков в богатых домах, — рассказывал Пескарев. — Являются ночью: «Гони контрибуцию». А нет — получай свинцовую резолюцию. И гонят, и гонят, — восторженно хохотал он. — Молодцы! Огневики. Где пропадал, Гриня?
— Наверное, за орденом ездил. В Англию или Америку, — поддел Глебов. — Раньше давали медали за спасение на водах. Теперь нужно новую медаль учреждать — за спасение премьеров. Смотри на человека и завидуй, Авенир. Самого Керенского спас. Если бы не переодел его в матросский костюм да не вывел через черный ход, пришлось бы Керенскому вместе с Красновым к Ленину с повинной являться. Где потом пропадал, Гриня?
— Мотался, — махнул рукой Семенов. — Вы все заседаете? Говорильню развели. Дождетесь, когда вас большевики в «Кресты» стащат.
— Подождем. Поживем. Увидим, — хитро подмигивая, произнес Глебов. — Будет ведь все-таки Учредительное собрание. Даже у большевиков не хватает пороху отменить его.
— Учредительного ждать — значит себя по рукам связать. Большевики не зевают, — раздумывал вслух Семенов. Сквозь покрытое пылью окно на его большое, скуластое лицо падал скучный серый цвет зимнего дня.
— Мы тоже не лыком шиты, — возразил Пескарев. — Теперь союзнички поняли, что такое наша партия. Раньше мы набивались на прием к послам, а теперь сами послы ездят, просят — возьмите армию в свои руки.
— Что же брать? — удивился Семенов. — Армии нет. Я поездил, увидел: все расползлось. На станциях эшелонов полно, солдаты сами себя демобилизуют, солдаты…
— Где демобилизуют, а где и мобилизуют, — зло прервал его Глебов. — Там, где комиссарами наши, ударные полки формируются.
— Наши комиссары, — обозлился Семенов. — Сколько их осталось? Военного отдела у нас нет. Герценштейн все лекции об армии читает, а большевики начинают создавать армию.
— Большевики армию? — удивился мужик с мешком. — Это кто же им разрешит?
— Тебя как зовут? — спросил его Семенов. — Откуда явился?
— Из Ядринска. Тихон Снетков. Шабры мы с Авениром.
— Вот вернешься в село, тебя пришабрят под ружье и поставят в Красную Армию! — со злорадством крикнул Семенов.
— Нет такой армии, — уверенно сказал Снетков. — А в Красную гвардию — по добровольчеству. Туда только фабричные да наши галахи идут.
— Вот тебя вместе с галахами и поставят в строй, — накалился Семенов. — Не заседать нужно, — уже обращаясь к Пескареву, доказывал он, — а нюхать, чем большевики живут. Вчера Ленин в военном министерстве с генералами совещался, как срочно десять корпусов создать, румынскую дырку заткнуть.
— Тебе что, сорока на хвосте принесла? — завидуя осведомленности Семенова, желчно спросил Глебов.
— Не сорока, а наш человек. Вчера ночью встретил на Владимирской, в клубе. Зашел от тоски в картишки переметнуться. Вижу, штабс-капитан за столом. Лицо знакомое! Наш! Из саратовской организации. Вместе перед войной привлекались по одному делу. Учитель, в офицеры выскочил. С «царем» в голове человек. У Мехоношина теперь в штабе. Он мне все и изложил. Там рассуждают так: по городам Октябрьская революция прошла с победой, а в деревне она еще только брезжит. Большевики думают мирным договором союз с середняками завоевать…
— А справного мужика всего лишить, — гневно прервал его Снетков. — Это мы раскусили, как пирог разжевали. Только раньше все они с голоду передохнут. Орут — «свести под корень кулака!». Кулак не дворянин, ему землю ее жаловали. Сам ест и других кормит. А теперь отдай землю прощелыгам. Россия века на мужичьей силе держится, не на мартенах и домнах. Кайзер всю технику собрал, а нас сломать не смог. А там собрались дворяне и думают на земле рай по Марксу утверждать. У нас коммуна не приживется. Мы коммуной жили. Вся Европа в рот феодалам смотрела, когда господин великий Новгород учредил вече. И мы ныне утвердим свое, крестьянское. Заставим все страны перед нами в пояс сгибаться, за хлебом идти, за льном, за маслом, за лесом, за рудой. Их прижучим еще, этих бутербродников.
— Так вот ты какой, дядя, — восхитился Семенов. — С виду сырой, а внутри кремянной!
— Это актив наш, — раскатисто смеясь, похлопал шабра по плечу Пескарев. — Земляная сила. Мы самая могучая партия. «Беки» увидели, сколько понаехало людей на мужицкий съезд. Пришли сами просить слова.
