— Как же нам к нашим тряпичникам возвращаться теперь, — сникшим голосом произнесла Тимофеева. — Не поверят они, что Ленин отказал нам фабрику передать. Всю вину на нас покладут — не так ему рассказали про наше бедствие.
— Декрет мы издадим, — успокоил ее Ленин. — Отказать не имеем права. Если рабочие постановили национализировать фабрику, мы обязаны выполнить их волю. Но, подписывая декрет, мы обязаны потребовать от вас организовать управление предприятием, наладить учет, контроль, обмен продуктов, вести торговые дела. Это очень хитрая механика. Придется учиться у буржуазных специалистов, у купцов. Без этой науки мы социализма не построим. Так и передайте товарищам ликинцам… Декрет о национализации мы издадим.
— Сейчас телеграмму нашим отобьем, — весело сказал Морозкин. — Ей-богу, товарищ Ленин, управимся с фабрикой.
— Обязательно пригласите специалистов, что вели технические и коммерческие дела у Смирновых. Разъясните им, что Советская власть приглашает специалистов к себе на работу. Платить будем хорошо. За учебу надо платить… А декрет мы утвердим на заседании ЦИКа. Его передаст вам товарищ Горбунов. Ваша фабрика пока будет первая национализированная. А первой нужно всем пример показывать, как хозяйствовать. Организуйте рабочий контроль. Побывайте у петроградских текстильщиков. Они умело налаживают контроль. Смелее за все беритесь сами, не бойтесь ошибок. Как только вернетесь на фабрику, изберите рабочих-контролеров. Комиссара фабрики назначит Шляпников — народный комиссар труда. Не слушайте крикунов, которые от всего, что создал капитализм, открещиваются, все готовы ломать. Поменьше ломайте, используйте опыт капиталистов. Но контроль, контроль над производством — это ваше первейшее дело…
— Владимир Ильич, пришли члены коллегии Наркомпрода Козьмин и Якубов, — приоткрывая дверь кабинета, доложил Горбунов. — По вашему срочному вызову.
— Пусть заходят. Я сейчас с товарищами из Ликино беседу закончу, позаботьтесь о них…
Ленин проводил ткачей к двери. В кабинет вошли Якубов и Козьмин.
— Делегацию ликинских текстильщиков принимал, — пожимая руки пришедшим, сказал Ленин, — обратились с ходатайством национализировать фабрику. Поддержим их, но беда — нет специалистов. Скажите, в какой мере можно рассчитывать на вашу инженерную братию? — обратился он к Козьмину. — Как насчет активной контрреволюции?
— Инженеры-производственники, те, кто руководил цехами, участками, будут работать, — уверенно ответил Козьмин. — Рабочие относятся ко многим из них неплохо. Производственную машину не остановишь. Среди администраторов, разных членов правлений найдутся такие, кто нашим начинаниям будет противодействовать.
— Тащите инженеров, товарищ Козьмин! Тащите их в Смольный! Они очень нужны. Пусть рассчитывают на наше хорошее отношение. Будем относиться к ним лучше, чем капиталисты… Они сами потом поймут, что делают великое дело!.. А сейчас мы с вами подумаем о хлебе насущном. Плохо храним зерно, еще хуже мелем. Большие потери. Вы, товарищ Козьмин, в этих делах дока — за вами совет. Что можно сделать? Как быстрее навести порядок в этом огромном, раздробленном хозяйстве?
Ноябрьским утром, по-петроградски безликим и темным от насевших прямо на крыши туч, в особняк графини Паниной вошел сутулый, медлительный человек, в мятой бекеше, с заспанным, немытым лицом, — член военной секции партии эсеров Семенов. Вошел, как все, привыкшие к конспирации и слежке: прежде чем открыть дверь, не оборачиваясь, осмотрел улицу, вглядываясь в зеркальное стекло парадного. Войдя, постоял у лестницы, потом стал обходить комнаты, залы, будуары панинского особняка. Всюду была сутолочь, заседали какие-то комиссии, шли бестолковые споры. На его вопрос, где найти военную секцию, удивленно пожимали плечами. Только один из встреченных сказал, что секцию представляет один Герценштейн, но и он в отъезде, а кто-то из «боевиков» помещается на антресолях.
За ломберными столиками, принесенными в пустую комнату, сидели старые знакомые Семенова — маленький, желтый, костлявый Глебов, бывший сельский учитель, прославившийся побегом с заседания окружного суда; бородатый, высокий, похожий на былинного молодца матрос Авенир Пескарев, приятель Савинкова, подготавливавший в Христиании покушение на Николая II.
Посредине комнаты, у окна, на атласной банкетке восседал одутловатый крестьянин средних лет в нагольном тулупе, зажав между ногами большой полотняный мешок, доверху чем-то набитый.
— О, Гриня! — приветствовал Семенова Пескарев. — Заходи. Вот этот мужик тебе расскажет, — обращаясь к крестьянину и показывая глазами на Семенова, продолжал Пескарев, — этот уважит. Все по полкам разложит. Заходи, Гриня. Садись. Кури. — Он раскрыл красиво инкрустированную коробку с папиросами, стоявшую на столе. — Настоящий «Лаферм».
— Откуда? — спросил Семенов, садясь на подоконник.
