Обычно существует различие между угрозой, предназначенной для того, чтобы заставить противника сделать что-либо, и угрозой, предназначенной для того, чтобы удержать его от начала некоего действия. Различие состоит в выборе времени, в том, кто должен сделать первый ход, и в том, чья инициатива подвергается испытанию. Чтобы сдержать угрозой вражеское наступление, бывает достаточно при столкновении с врагом сжечь оставшиеся позади мосты. Чтобы угрозой заставить врага отступить, следует связать себя необходимостью наступать, а для этого можно поджечь траву за своей спиной, если ветер дует в сторону врага. Я могу блокировать ваш автомобиль на дороге, поставив свою машину на вашем пути: моя угроза пассивна, а решение о столкновении должны принимать вы. Однако, если вы видите, что я перегородил дорогу, и угрожаете столкновением, если я не уберусь с дороги, вы не имеете подобного преимущества: решение о столкновении по-прежнему принимаете вы, а я занимаюсь сдерживанием. Вы должны устроить дело так, что столкновение непременно должно произойти, если я не сдвинусь с места, а это намного более сложная задача.
Поэтому угроза, которая принудительно побуждает, а не сдерживает, часто принимает форму осуществления наказания до тех пор, пока действие не будет выполнено, а не в том случае, если оно будет не выполнено. Так происходит, потому что зачастую единственный способ физически связать себя обязательством предпринять действие состоит в том, чтобы приступить к нему. В качестве угрозы может иметь смысл инициировать постоянные страдания, даже если угрожающий разделяет эти страдания, особенно в том случае, если угрожающий может это сделать только необратимым образом, так что ослабить эту их общую боль может только послушание другого. Нет ничего хорошего в том, чтобы необратимо инициировать некое бедствие, если оно коснется и тебя тоже. Однако необратимое создание умеренного риска обоюдного бедствия, если уступчивости другой стороны можно достичь в течение некого периода времени, достаточно короткого, чтобы удержать накапливающийся риск в разумных пределах, может быть средством уменьшения тяжести угрозы до того уровня, когда ее применение может оказаться целесообразным. Подвергать врага (и себя) одному проценту риска огромной катастрофы в течение каждой недели его неподчинения — это немного похоже на осуждение его (и себя) к еженедельному постоянному ущербу в размере, равном 1% ущерба от катастрофы. (Слова «немного» и «равном» здесь могут толковаться весьма гибко[108].)
Хорошим примером может служить «раскачивание лодки». Если я скажу: «Греби, или я опрокину лодку, и мы оба утонем», вы скажете, что не верите мне. Но если я раскачаю лодку до состояния, в котором она может перевернуться, это произведет на вас больше впечатления. Если я не могу применить наказание иначе, чем утопив нас обоих, то самым близким эквивалентом будет «немного утопления» в виде крохотной вероятности того, что лодка перевернется. Но, чтобы это сработало, я должен действительно навлечь на лодку опасность, а одно лишь высказывание о том, что я смогу ее опрокинуть, не обладает достаточной убедительностью.
В идеале для подобной цели мне бы понадобились маленькая черная коробка с рулеткой и устройство, детонация которого несомненно вызовет тотальную войну. Тогда я установлю эту коробку и скажу русским, что настроил ее таким образом, что раз в день рулетка запускается и с некоторой вероятностью (точно определенной и известной русским) маленькая коробка однажды спровоцирует тотальную войну. Я сообщу им — продемонстрирую им! — что коробка не отключится, пока мои требования не будут выполнены, и что я ничего не смогу сделать, чтобы остановить механизм. Заметьте: я не настаиваю на том, что я буду решать начать тотальную войну, или что я начну ее намеренно, как только рулетка укажет критическую цифру. Я оставляю решение коробке, которая автоматически ввергнет нас обоих в войну, если однажды выпадет правильная (или неправильная) цифра[109].
