— Иван Викторович, это я виноват… Все откладывал решение по этим проклятым трубам. А ведь ваш приказ уже был. И потом… Василий Иванович ведь прекрасно знает, в чем тут дело. Я ничего не понимаю, Иван Викторович.
— Ладно, теперь уж что, — сказал Туранов, — живы будем — не помрем, Юрий Абрамович, разберутся товарищи.
Муравьев создавал комиссию. Приглашал людей из цехов, потом приехали двое из областного народного контроля. Слухи доходили до Туранова с некоторым опозданием. Поначалу затребовали все документы по трубам, сертификаты, акты. На эстакаде начали отбирать образцы для испытаний.
Пытался сосредоточиться на других делах — не выходило. Приезд Муравьева и его слова про возможные последствия не выходили из памяти. Не то что испугался дюже, задрожал от предполагаемых последствий; хотелось позвать к себе Касмыкова, глянуть ему в глаза. Видал за годы работы всякого, и писали на него немало, и каждый раз ждал он встречи с таким человеком, чтобы понять: чего ему надо? Делил он весь людской род на две неравных категории, одной из которых предназначено было создавать что-то, мучиться, терпеть невзгоды и радоваться успехам, а другой, несоизмеримо меньшей, жить тем, чтобы ставить первой категории палки в колеса, ломать ее волю, рвать сердце и торжествовать над обломками замыслов. Еще когда-то, до сорока, считал он, что главное — найти таких людей, а уж затем с ними можно не считаться, важно знать, что их нельзя допускать к живому делу. Потом годы научили его другому: он понял, что редко кому выпадает счастье работать только с единомышленниками, что надо терпеть и тех, кто мешает, сводя к минимуму потери от их участия в деле. Теперь возникал другой взгляд: вот все видят, все знают цель и замысел кляузника и никто не скажет ему прямо в глаза все, что о нем думают. Наоборот, собираются занятые люди, разбираются с совершенно ясным делом, проверяют и перепроверяют, а кляузник потирает руки: авось и будет так, как ему хотелось? Не будет, конечно, но своего добьется: Туранову объявят выговор, а это уже признание какой-то правоты Касмыкова, и выбит человек из седла на некоторое время.
Во второй половине дня пришли первые сообщения о стендовых испытаниях труб. Первые образцы не выдерживали давления десяти атмосфер. Третий лопнул на шестнадцати. Муравьев сам лазил по эстакаде, требовал поднять трубы снизу, из середины партии. Запарил всех своих помощников. Из десятка опытов только седьмой образец выдержал до пятидесяти атмосфер.
Туранов ни разу не ходил к испытательному стенду. Не то что был безразличен к результатам, нет. Просто решил дать Касмыкову карт-бланш: пусть выкладывается, пусть требует разных нагрузок, разных образцов. На шестнадцатом опыте комиссия единогласно решила прекратить испытания. Муравьев собрал всех в кабинете Бортмана, долго заседали. Касмыков утюжил шагами ковер в коридоре. Когда вынесли бумагу с заключением, прочитал ее тут же, махнул рукой, как рассказывали, и ушел к себе.
Муравьев начал скрупулезный разбор остальных фактов. Ни на второй, ни на третий день пребывания на заводе к директору не заходил. Комиссию ликвидировал. Сам ходил по цехам, опрашивал людей. В конце недели, когда Муравьев, зарывшись в бумаги, еще терроризировал отдел снабжения, в кабинет Туранова вошел Любшин в сопровождении незнакомого паренька. Секретарь парткома был бледным и решительным.
— Иван Викторович, простите… Вот инструктор областного комитета партии товарищ Зыбин. Новая история Касмыкова.
Жалоба, отправленная Василием Ивановичем, была датирована днем испытания труб. Значит, решение комиссии сочтено было Касмыковым неприемлемым. В жалобе говорилось о роскоши директорской дачи, о том, что там ковры на коврах, хрусталь на хрустале и все за государственный счет, что директор злоупотребляет правом на дачу, и вообще по его приказу там сделали вместо скромного домика чуть ли не дворец.
— Иван Викторович, это уже выше предела, — голос Любшина срывался.
Туранов снял с кольца ключ, протянул его Любшину.
— Не в службу, а в дружбу, Станислав Иванович, съезди с товарищем Зыбиным на дачу. Ознакомь его с халифским дворцом обуржуазившегося Туранова.
— Да что там ездить? Два вагончика, списанных в свое время и обложенных кирпичом. У других директоров хоть дачи как дачи, а тут…
— Съезди обязательно, прошу вас, Станислав Иванович. В таких делах очень важно все видеть самому. Я жду вас, товарищи.
Нет, все же он был прав. Касмыков хочет выбить его из седла. И оттого что теперь он знает цели недруга, Туранову стало легче. Даже как-то повеселело на душе. Так всегда с ним бывало, когда он добирался до сути того или иного дела. Всегда пугает неизвестность, нервирует.
