Цзялиню стало не по себе, но он постарался не показывать этого и лишь натянуто усмехнулся:
– Не езди к ней попусту, она любит другого.
– Кого же? – изумился Ма Шуань.
– Со временем узнаешь… – проговорил Цзялинь и, обогнув расстроенного жениха, пошел домой.
Слухи о Цзялине и Цяочжэнь поползли по всей деревне. Первыми разнесли худую славу мальчишки, воровавшие ночью арбузы. Они говорили, что однажды вечером за околицей видели, как Цяочжэнь с бывшим учителем Гао Цзялинем лежали под скирдой и целовались. Один взрослый подтвердил, что тоже видел их лежащими в обнимку на гаоляновом поле…
Переходя от одного человека к другому, слухи обрастали новыми подробностями и становились все зловещее. Одни говорили, что Цяочжэнь уже брюхата, а другие утверждали, что она избавилась от плода, и даже описывали, где и как именно она это сделала.
Когда слухи достигли ушей Лю Либэня, его голова в поварском колпаке затряслась от бешенства, а изо рта и носа чуть дым не повалил. Недолго рассуждая, он первым делом бросился домой, изловил на кухне свою непутевую дочь и поколотил ее. Затем, продолжая пылать от ярости, ринулся к дому Цзялиня. Только сейчас «второй человек в деревне» понял, ради кого Цяочжэнь в последнее время чистила зубы, переодевалась по три раза на дню и вечерами убегала из дома – все ради этого учителя-неудачника!
Добравшись до изгороди Цзялиня, Лю Либэнь прямо со двора крикнул, дома ли Гао Юйдэ. Мать Цзялиня ответила, что нет.
– Уже полдень, все добрые люди дома обедают! А он куда девался? – прорычал Лю Либэнь.
– Наверное, на нашем участке копается!
Женщина выскочила из дома, пригласила столь уважаемого человека зайти, но Лю Либэнь сослался на дела и тут же отправился к участку Юйдэ, зло бурча:
– На участке копается! Во дворе ни одной приличной вещи нет, вместо зеркала в собственные лужи смотрятся, а туда же, захотели мою дочь утащить в свою берлогу! Только не видать вам этого вовек!
Еще издалека он заметил сгорбленную фигуру Юйдэ, мотыжащего поле, и ускорил шаг. Когда он подошел, его ярость ничуть не остыла, но он, по старому обычаю, все-таки довольно вежливо обратился к человеку, который был на десять с лишним лет старше его:
– Брат Гао, отдохни немного, у меня к тебе разговор есть!
Увидев, что к нему в такую жару прибежал один из хозяев деревни, Юйдэ всполошился и, воткнув мотыгу в землю, поспешил навстречу. Они присели на корточки в тени. Юйдэ протянул гостю трубку, но тот помахал рукой:
– Сам кури, а у меня от нее кашель!
Он достал из кармана сычуаньскую сигару, сунул ее в рот, чиркнул зажигалкой и, мрачно пыхнув дымом, скосил глаза на Гао Юйдэ:
– Брат Гао, ты почему сыном своим не занимаешься? Он, пакостник, всю нашу деревню позорит!
– А что такое?! – Юйдэ изумленно вынул изо рта трубку, его седые усы задрожали.
– Что такое? – Либэнь привстал и, брызжа слюной, начал: – Твой непутевый сын по ночам мою Цяочжэнь за собой таскает, они всюду бегают, как сумасшедшие, а деревная судачит об этом позоре. Я от стыда уже не знаю, куда голову спрятать, хоть в штаны засунь. И тебе нечего дурака валять, притворяться, будто ничего не слыхал!
– Но я действительно ничего не слыхал! – возопил Юйдэ.
– Тогда слушай, что я тебе говорю! Если не проучишь его, если он не уймется, пащенок, то я ему ноги переломаю!
Гао Юйдэ всю жизнь был человеком смирным, даже робким, но, услыхав, как поносят его единственного любимого сына, да еще грозят ему, тоже привстал и, замахнувшись латунным чубуком на белый поварской колпак Лю Либэня, прорычал:
– Только попробуй тронуть его хоть пальцем, щенок! Я тебе башку разобью!
Он был похож на неожиданно разъярившегося вола. Смирные люди нечасто выходят из себя, но в гневе бывают неудержимы. Увидев, как рассвирепел этот старик, которого он считал бестолковым, Лю Либэнь испугался и отступил. Он гордо сцепил руки за спиной, повернулся и пошел, время от времени выкрикивая:
– Это мы еще посмотрим! Я тебе покажу, найду на вас с сынком управу, будь покоен! Во что только мир превратился!
Пройдя через картофельное поле, уже белевшее цветами, Лю Либэнь спустился к излучине реки и долго стоял там, не в силах побороть ярость, не зная, куда идти дальше. Он был самым решительным поборником морали во всей деревне. Правда, в торговле шел на любые жульничества, но лишь до тех пор, пока они не затрагивали его авторитета. Лю Либэнь считал, что человек живет только ради двух вещей: денег и славы. Деньги в итоге тоже нужны для завоевания славы. А сейчас бессовестная дочь лишала его авторитета, спуталась с жалким голодранцем, который не умеет быть ни учителем, ни крестьянином, ославила своего отца на всю деревню. Он стоял в излучине и скрежетал зубами от бешенства: «Проклятая дрянь! Как я теперь буду людям в глаза смотреть после твоего бесстыдства?»
Потоптавшись еще немного на месте, он вспомнил о своем влиятельном свате Гао Минлоу. Правильно, пусть-ка он проучит этого пачкуна Цзялиня! Может, его, Либэня, они не боятся, но уж начальника объединенной бригады и партийного секретаря испугаются.