Солнце уже клонилось к западу, когда кортеж с невестой начал спускаться от дома Лю Либэня в долину. Звуки труб, удары барабанов, взрывы хлопушек – все слилось воедино. По обе стороны дороги и на высоком берегу толпились зрители, среди них сновали дети и собаки. Музыканты по-прежнему шли впереди кортежа, за ними следовали родственники и друзья жениха, в середине – невеста в красной фате, сидящая на разукрашенной лошади, сзади – родственники и друзья невесты. Лю Либэнь согласно обычаю проводил кортеж до конца деревни.
Процессия шла очень медленно, как будто специально давая возможность людям подольше насладиться невиданным зрелищем. Цяочжэнь изо всех сил крепилась, чтобы не вывалиться из седла, ее лицо под красной шелковой фатой передергивалось от боли. Примерно в конце деревни она приподняла край фаты и взглянула на двор Цзялиня, куда прежде столько раз смотрела, на дикую грушу среди зеленого поля, под которой они лежали и целовались… Прощай, все прошлое!
Девушка опустила фату.
Чжан Кэнань выместил всю свою злобу на вязовой колоде, которая лежала во дворе, среди дров и угля. Дров у них было много, на всю зиму хватит, да если б и не хватило, всегда можно купить несколько вязанок, благо денег в семье достаточно. Кэнаню вовсе не было необходимости самому рубить дрова, но он все-таки ополчился на эту колоду. Никто не знал, когда она появилась во дворе, кто ее приволок, – ее просто использовали для подпирания поленницы, чтобы дрова не свалились.
Получив от Хуан Япин письмо о разрыве, Кэнань принес из своего продмага увесистый топор с длинным топорищем и молча начал им работать. Из всех деревьев, растущих в тех местах, самое крепкое – вяз, его часто даже рубить не решаются, но Чжан Кэнань решился, хотя давно уже не колол дров. Ему было все равно: откалывается от колоды что-нибудь или нет, главное – рубить. Он покрылся потом, грудь его раздувалась, как кузнечные мехи, а он все размахивал топором. Затем, выбившись из сил, пошел и так же молча свалился на кровать.
Мать время от времени подходила к нему, печально вздыхала и ничего не говорила. Наконец не выдержала:
– Кэнань, вставай!
Тот не шевельнулся, будто ничего не слышал.
– Вставай, мне нужно кое-что рассказать тебе! Я вижу, ты такой же растяпа, как твой отец: уже двадцать пять лет, а от первого удара раскисаешь!
Кэнань приоткрыл глаза, взглянул на мрачную физиономию матери.
– Я тебе говорю или нет? Я выяснила важную вещь: оказывается, этот милейший Цзялинь получил свою работу незаконно, по блату! Ему это пролаза Ма Чжаньшэн организовал! Весь материал у меня в руках! – Ее лицо засветилось невыразимым счастьем.
– Законно или незаконно – что за разница? – пробурчал Кэнань, не понимая, какое отношение все это имеет к его разбитой любви.
– Ну, растяпа! Так знай, что я уже пожаловалась в окружную комиссию по проверке дисциплины. Сегодня твой дядя Цзян из укома сказал, что комиссия очень серьезно отнеслась к этому делу и прислала человека для расследования. Можешь считать, что Цзялиню крышка!
Чжан Кэнань мигом вскочил и вытаращил глаза:
– Мама, зачем ты это сделала? Пусть другие занимаются такими делами, если хотят, а я не собираюсь становиться подлецом!
– Дурак ты, дурак! Настоящее ничтожество! У тебя невесту увели, а ты такую чепуху мелешь! Почему я не имею права разоблачить этого сукиного сына? Какая-то деревенщина будет оскорблять нас, а я ему еще спускать должна? К тому же он нарушил закон, а я – кадровый работник и обязана блюсти государственную дисциплину.
– Пускай в принципе ты права, но это негуманно, даже позорно для нас! Люди же все видят, они объяснят это не твоей высокой партийностью, а своекорыстием и местью!
Мать надавала ему пощечин, потом зарыдала:
– О моя судьба! Такого тюфяка родила…
Кэнань погладил свое избитое лицо:
– Мама, ты знаешь, что я безумно люблю Япин и очень страдаю без нее! Цзялиня я ненавижу, но все больше чувствую, что разрыв неизбежен. Раз Япин меня не любит, а любит Цзялиня, я должен признать этот факт – как бы горек для меня он ни был. Ты знаешь, я человек добрый, с детства не мог смотреть, как режут курицу или свинью. Самым страшным местом для меня была бойня: едва услышу поросячий визг, как волосы дыбом встают. Поэтому я и не хочу, чтобы люди уничтожали друг друга – ни физически, ни морально. Ты меня и понимаешь, и не понимаешь… Да, я немного тюфяк, но у меня есть свои принципы, свои представления о жизни, хоть я и прожил всего двадцать пять лет. Именно потому, что я добр к людям, они и любят со мной общаться, даже дружить. Конечно, у меня есть свои недостатки: слабый характер, не хватает напористости, узкий кругозор – все это Япин и не нравилось.
Юноша вышел во двор, долго бродил вдоль забора, набросав больше десятка окурков, и, наконец, решившись, отправился на радиостанцию. Там он сразу сказал Хуан Япин, что его мать нажаловалась в окружную комиссию по проверке дисциплины, и смущенно спросил, нельзя ли как-нибудь спасти положение.