В поварне стояли длинные столы, с такими же длинными лавками вокруг. Заходя в поварню все чинно крестились и рассаживались на свои места. На каждых четыре человека стояла одна общая глиняная чашка. Из нее деревянными ложками таскали щи, подставляя пласт пшеничного хлеба. Сидели чинно, семьями, с малыми детьми на коленях. Кто был не семейный, сидели за другим столом, там беспорядка было больше, шутили друг над другом, особенно над юродивым и подростками. Стоял небольшой гомон, да слышен был стук деревянных ложек о чашки. Ребятишки прыскали от смеха, за что тут же получали ложкой по лбу. А смеяться было с чего. Низкорослый Вавилка, когда садился на лавку, то едва доставал подбородком до стола. И вот, положив свою огромную голову на стол подбородком, он так и ел, а когда жевал, то его верхняя часть головы с вихрами на макушке, как будто подпрыгивала. Глядя на него ребятишки смеялись, а он серьезно ел, насыщался. И хотя по годам он был уже старик, все-таки под семьдесят, всегда садился за стол с ребятишками. Может приравнивался с ними ростом, а может по наличию ума. На его лице растительности никакой не было. Был без усов и без бороды. Если б не большая голова, – кривоногий подросток да и все. Был он большой мастер делать свистульки и разные игрушки. Деля с Кирсаном в поварню запоздали, и им пришлось сесть за одни стол с Вавилкой. Если Кирсан ни на что не обращал внимания, и даже ложками встречался в чашке вместе с ним, то Деля к щам даже не притронулась, щипала и жевала только хлеб. Когда подали кашу так же в общих чашках, немножко поела каши и схватившись за живот выбежала из повари, со стонами; – Ой, живот болит! Следом выскочил и брат. В поваре воцарилась тишина, все смотрели им вслед. Зато Вавилка был более чем доволен. Пододвинул кашу поближе, он стал единоправным хозяином чашки. Поставленное молоко в кружках для всех, он выдул один. Поглаживая выпятившийся живот своими огромными ручищами он весело обвел поварню взглядом и заключил: – Однако, сени благостный был ужин. Спаси Христос! Крестился он. За столом все встали и поясно кланяясь ему загалдели, крестясь: також, також, Спаси Христос! Уважали юродивого, от бога ниспослан, подтверждая двуперстие двумя сросшимися пальцами. А Деля, прямым ходом повернула в пристройку за моленной, к келье Секлетеи. В келье ее не оказалось и она вознамерилась спуститься к ней в подвальную камору. Зачем? Дергал за рукав ее Кирсан. Попрошу от живота чего-нибудь. А если честно? Честно? Раненого хочу увидеть. Она не запустит. Тебя может быть, а меня с удовольствием. Ей сейчас в моленную надо идти, а кто по твоему с раненым будет? А Федоска? Ты че, не знаешь, не видел? Она до последнего часа будет сидеть и лопать в поварне, а потом в моленную пойдет скорее, почти первая, а с моленной последняя уйдет, за полночь. Лишь бы у матушки Секлетеи меньше быть. Она уж давно так делает. А Секлетея жаловалась старцу за ее нерадивость в послушничестве, и что из моленной идет последней и болтается неизвестно где, приходя поздно в келью. А старец Никодим строго так ответил: – не вправе ты, сестрица закрыть собою дорогу к богу рабе божьей Феодосии! И Деля гнусаво пропела, подражая, как это делал старик, воздев руки в небо. Вот и пойдет матушка караулить Федоску, чтобы та после вечернего богослужения к ней в келью шла. Недаром же, когда меня к Аникею приставили, а Федоску к матушке, отец Феофан наказал ей: – Мотри, матушка, животом за Федоску, перед Богом предстанешь, аки за дщерь свою, коли че не так! Мастерица была Деля изоброжать кого-либо. Ребятишки смеялись. Ну, че? Я пойду? А я? Сначала я зайду на лечение живота, а когда она меня полечит, то обязательно попросит остаться присмотреть за инородцем – бусурманином. Поскольку я болящая. Тут я и заною; – боюсь мол, одна остаться, пусть тогда Кирька со мной будет. Он меня сюда привел. Вот она и оставит братца присмотреть за недужной сестрицей. А вдруг не оставит? Оставит. Сама говорила, что ей край надо в моленную грехи замаливать. Надо ж ей показать, что эвон, она кака древняя вся немощная, посты соблюдает, даже в поварню не ходит, молится денно и мощно. И Деля зашамкала на манер старухи, земно стала кланяться. Ладно, тебе Делька, услышит кто, что богохульничаешь, епитимью сорокодневную отец Феофан наложит, вот уж тогда точно пост будет. День и ночь на коленях молиться будешь. А его еще три- четыре дня не будет, живи вольготно. Откуда знаешь? Подслушала. Аникей с Секлетеей разговаривал, она глухая тетеря, в ухо ей громко шептал. А подслушать нас никто не может. Аникей еще засветло в тайгу ушел, а остальные в поварне лопают. Ну, пошли. И Деля спустилась в подвал к каморе Секлетеи. Матушка, не дай пропасть, болестью живота маюсь! – заныла она под дверью. Кирсан еле сдерживался от смеха, стоя в стороне. Ихто, аки мышь скребется? – откинула крючок старуха. Это я, Евдокея, матушка. Животом страдаю. Пошто занедужила? Приглядывалась старуха, к пришелице в плохо освещенной каморе. У икон в углу теплилась лампада, да догорала лучина на шестке, у печки. Щи пусты, живот дуют, как ножом режет, как в моленную идти, кабы не опоноситься? – охала девчонка держась за живот. Чичас (сейчас) басенькая (хорошая) моя, хлебни-ка энтого взвара на черемухе, сразу полегчат. А в моленную сени не ходи. Грешно там утробный дух испущать. Тутока приляг на сундук, а я в моленную схожу, душу очищу, за тебе помолюсь. А ты и за инородцем приглянь, можа водицы испить подашь. Ага, боюсь я! – заныла девчонка. Страшно! Чево страховито? Сам Боженька с иконок посматриват, матерь Божья защитит тебя горемышную. Ну-ну! Нет, боюсь я! Если б Кирька со мной был, тогда еще ладно! Да игде ево взять, мнет кашу поди в поварне? Не-е, это он меня привел сюда, стоит за дверью ждет. Ишь ты! За сестрицу переживат. Кирилушко, пошто в темени стоишь? – открыла старуха дверь, – подь сюды, сестрицу покарауль болезную! Вот тутока у печки притулись. Может быть я уже поведу к себе Евдокею, да потом в моленную пойдем? Остепенится твоей сестрице надобно. Потом ишшо взварчику дам, кады приду. И одевшись, Секлетея направилась на выход. Дунюшка, Кирилка, мотрите мине, кабы инородец вставать не зачал! – бормотала старуха. Матушка Секлетея, провожу-ка по ступеням, темно в подвале. Ох, младень, дай бог, тебе здоровья! Подоприка мене, поддержи! Ох, грехи, грехи, – бормотала старуха. На старости не дотумкала, бес попутал, таку послушницу потеряла. Майся теперча с энтой коровицей. Ужо, клюкой яе, толстопятую! – уходила она в темень, огибая моленную. И братец, також ладный! Кирсан дождался, пока старуха вошла в моленную и бегом кинулся назад. Делька, давай новую лучину зажгем, все внимательно осмотрим, – и он накинул крючок на дверь. Зажгли новую лучину и давай рассматривать, тяжело дышащего Максима. Ну, че узнаешь? Допытывалась Деля у брата. Слушай, на фотокарточке, помню веселый такой, мордатый был боец. А тут совсем худой, обросший. Хоть бы заговорил, может тогда чего-нибудь поняли. Эй, дядя! – легонько затормошил его Кирсан за здоровое плечо. Никакой реакции. Видишь. Он губы облизывает, наверное пить хочет! Надо голову поднять, чтобы попоить. Не надо, там сзади у него рана! Погоди. И девчонка намочила водой полотенце и стала вытирать лицо и губы. Больной затих. Он сильно горячий. У него большая температура, а тут даже градусника нет. Ну, как ты думаешь, кто он? Допытывала девчонка. Не знаю. А может отцом нащим быть? Наш отец, как герой – в медалях, а этот какой-то, – пожал плечами Кирсан. Ты дурак, Кирса, какие медали в тайге? А может, он тоже от милиции скрывался, как мы с мамой? Тогда не знаю, – уныло протянул пацан. А так жалко. Весь израненный и говорить не может. Ты знаешь, что? Снега я сейчас принесу, он холода хочет. Может тогда придет в сознание. Если мы сейчас о нем ничего не узнаем, другого случая не будет. А там Феофан придет, чего с Аникеем решат? А вдруг, Сатану из него изгонять захотят, на крест привяжут? Да ты, че? Или совсем от нас его спрячут. В подземелье спрячут и мы никогда не узнаем, кто он. Ой, Кирса! Че же делать? – заныла девчонка. Че делать, че делать? Ты-то умной себя считаешь, а забыла, что мама рассказывала: – Когда нас везли в вагонах, она тоже заболела и теряла сознание. А там старухи, что рядом были, льдинок ей в рот напихали, они растаяли и ей легче стало. И лоб заставили держать около мерзлой стенки вагона. Холод ему нужен! – и пацан выскочил за дверь. Чистого снега на дворе скита найти было не так просто. Все было убрано до голых бревенчатых половинок – настила, которыми был мощен двор. Стоящие деревья во дворе также на нижних ветках не имели снега, их оббили. Грязные кучи снега кое-где были, но они не годились. Он побежал к поленнице дров, вспомнив, что наверху кое-где снег остался. Точно! Он хотел скатать снежный ком и принести его. Не тут-то было! За день подтаявший снег размягчел, сверху образовалась ледяная корочка, а внизу был рассыпающийся как сахар – песок. Фу, ты! Растерянно мял руками он, высыпающийся снег и попытался насобирать подмерзших за вечер ледяных корок. Они тоже хрупко ломались и вываливались. Можно было нагрести снега в шапку, так выскочил без нее. Тогда он стал нагребать его в полу своего короткого зипуна. Это проще! И побежал назад.