Девчонка вышла из загона. Пошли, матушка! Пошли, егоза, востроглазая! Пошто сбежала от мине? Федоска, матушка защипала меня, все грозилась утопить в речке, чтобы быть вместо меня. У-у, толстопятая, ленивица! Изгоню ее! Возвертайся, а? Не могу, матушка. Батюшко Аникей не отпустит. Рыси признали меня, будут рысятки. – ухаживать за ними надо. Братец один не справляется. Обиду не таи кады за волосья таскала. Что ты, матушка, моя старенькая! Это ж я дура непослушная! За дело меня таскала! Прижалась к ней девчонка. Энто я дура старая, не разглядела со слепу в тебе ласковости, да талану. – Прости, мя Господи! Вытирала струха фартуком глаза. Пришли в подвальную камору. Деля мимоходом затащила тяжелое ведро с водой к печке. Че водица-то студится за дверью? – Спросила она старуху. А-а, путя нету-ка из той коровицы, – также шепотом прошамкала Секлетея. Слухай, Дунюшка, слышь, – бормочет чевой-то инородец. Расширенными глазами девчонка смотрела на Максима. Он метался в жару. Сбившаяся повязка на голове, закрыла ему пол лица. Виднелись только заросшие скулы и рот. Старуха стала поправлять повязку, открылось полностью лицо. Деля, чуть не закричала, закрыв обеими ладошками себе рот и присела на корточки. Она узнала отца! До пожара в Шумихе, в бараке, у них были военные фотографии отца. Это были основные ценности, из того, что уних было. Потом все сгорело. Там отец был молодой, веселый. Здесь худой, обросший, израненный. Может это не он? А если он, то прямо с войны за ними пришел? Но война давно кончилась, она это знала, и мама говорила, и люди. Девчонка смотрела на него, – везде была кровь. На шее, на руках, на груди. Подслеповатая старуха как могла вытерла его, главное было раны обработать. Закровянелая одежда, валялась тут же на полу, и издавала неприятные запахи. Больше всех неприятно пахли обгорелые валенки, сырые и окровавленные. Больной опять замотал головой: – Большго! (нельзя). Би гемтэ бишив! (Я не виноват!). Чево, чево он бормочет? – Секлетея выставила ухо из-под платка. Шмыгая носом, девчонка пристально смотрела на человека, в котором как ей показалось признала отца, и медленно сказала: – он рысь нехорошими словами обозвал и сказал, что хочет есть и пить. Ай, ты моя ладненькая! Знамо, кошки – твари когтистые! А я совсем заполоумила – знамо кормить, поить его надобно. У мине наварчик из глухаринки – сготовлен, Аникеюшко, дай бог яму здоровья – глухарика стрелил. А в поварню я мало хожу. Там постное все. А тут в хворости сама пребываю, грех на душу взяла, сварила. А щас – пост Великий. Прости, мя Господи! – Закрестилась бабка. Как знамение мине явилось, быдта ведала, што ранетому пища така потребна – кудахтала она, наливая в глиняную чашку ароматной похлебки, и попутно сама прихлебывая. Токо Дунюшка, ты тово, никому. Пост Великий, грешно! И она сунула в руку растерянной девчонки ароматный кусок глухорятины. А не лукавишь, чего инородец глаголит? Правду молишь? Ага, ага, – мотала головенкой девчонка, спешно прожевывая кусок. Старуха принялась кормить инородца. Разжав зубы одной ложкой она так и оставила черенок ее поперек рта. Другой такой же деревянной ложкой вливала ему в рот бульон. Хучь ты и нехристь, а Христос велел и во пустынях последней каплей воды делиться. Ешь, набирайся сил, перед отцом Феофаном и Аникеюшкой ответ держать надобно будет. Пошто ты сюда заблукал? Можа и на костерке кости греть прикажут. Ласково и смиренно шамкала старуха, отправляя ложку за ложкой варева ему в рот, спокойно рассуждая, что может быть поможет ему, больному выздоровить, для того, чтобы умереть. Деля в ужасе застыла, и швырнула к печке не доеденный кусок мяса. Пошто пищу божью отвергаешь? Грешно. Пост Великий. – коротко ответила девчонка, вытирая руки о тряпку. Ох, грехи, грехи! – заохала старуха и отошла от Максима. Сомкнул уста басурманин, не ест боле. Заснул, однако. Вишь, ладненько, аки пришла. Уразумела я чево ладить дале с инородцем. Кормить его надо, худой он очень. Також, також! На тебе крынку, иди на коровню, у Матрены молочка возьми. Секлетея, мол матушка, для болезного ранетого просит. Да не растумкивай ей че, да чево. Не ведомо, мне, мол. Хорошо, матушка. И Деля убежала. Скоро она принесла молоко и постояв около спящего Максима, запросилась уходить. Ступай с богом, потемнело ужо, на поварню скоро. Да, в моленную на вечернюю молитву не запамятуй. Помолюсь, матушка, помолюсь! Вот ей крест! Опустилась она на колени и перекрестилась на иконы. Эк ты кака! Ну, пошто я энту толстопяту Федоску взяла? Бес попутал! Вишь ей хучь умри, как забежалась и нету-ка яе. Поди на сеновале мнется с кем. Ну, пойду я матушка? Иди, родная! Хлебала бабка наваристую похлебку. Завтрева, заходь! Приду. И Деля ушла. Она бегом прибежала к загону, из которого уже хотел выходить Кирсан. Подожди, зайдем на минутку! Там я Лапу – рысиху оставил открытой, с Пушком играет. Аникей приказал. Не боюсь я их, – ответила Деля. Ну, что там? – Спросил он, когда они зашли в загон. Это наверное нашего отца поймали. Почему ты решила? Похож, только обросший на лице. Небритый? Ну! Где ж ему в тайге бриться? У медведя в берлоге? – засмеялся пацан. Ага, ты ничего не знаешь. А он ведь в крови, израненный. Рука и нога замотаны, и потом прутьями обложены и снова перевязаны. Значит поломаны – прутья это вместо гипса. Одному пацану в Шумихе так же делали с поломанной ногой, пока в больницу отвезли. А тут больница где? На Секлетею вся надежда – задумчиво заключил Кирсан. А че он говорит-то? Да, бредит он, без памяти лежит. Говорит чего попало. Нельзя, не трогайте! Я не виноват! Ага, ага, это его кто-то трогает наверно, вот он и вспоминает, – зашептал он. Когда пойдешь еще, внимательно слушай, он может себя назовет или нас кого. Его зовут Мукубен Кирсанович, отца нашего, Фамилия – Цынгиляев. Ты, че, Кирсан, дурак? Я че фамилию отца родного не знаю? И Деля треснула его по плечу. И ты не дура, я это знаю, а только прилепили нам тут новые имена и фамилии и мы уже на них откликаемся. Видишь, я теперь Кирилл Селиверстов, а ты Селиверстова Евдокея. В общем – Дунька и пацан смеясь стал увертываться от наступавшей и махающей руками сестры. Деля страшно не любила когда ее называли – Дунькой. Стоп! Замри! – вдруг выкрикнул он, видя как одна из кошек припала на передние лапы и дергая коротким хвостом, перебирает задними. Лапа лови! И Кирсан кинул кошке навстречу скомканный свой плащ. Кошка фыркнула, сконфузилась, и он приказал ей прыгнуть на свое место. Матерый самец – Пушок сам без команды убрался в свое логово. Пошли-ка, отсюда. Время здесь уже не наше, и игры надо устраивать не там, а то также ляжем, как тот, кто сейчас лежит у Секлетеи. Так, идем к ручью, руки сполоснем и в поварню – ужинать. Фи, там опять будут постные щи, да каша! И Деля смеясь шепотом рассказала, как матушка Секлетея соблюдает пост.