И он понял, за что она его благодарит. Понял и каким-то необъяснимым внутренним тонким, высшим разумом вдруг почувствовал, что в этот момент все изменилось в их жизни. И мама изменилась.
Два дня Игорь с мамой чистили, убирали и переставляли мебель, выдраивая всю квартиру, наводя генеральную уборку, наводя новый порядок и мироустройство их дома. А на следующий день все втроем, взяв и маленького Федьку, поехали в Москву в баню Сандуны, где парились-мылись целых три часа, словно смывая с себя всю грязь, все накопившиеся обиды и страхи, всю разрушительную жизнь.
Нет, разрушительная жизнь была еще впереди, но то следующая, а эту, которую побороли тогда, отмыли-очистили и зажили дальше, но по-новому.
С того дня Лида не пила. Никогда. Вообще. Ни рюмочку, ни глоточек, ни на Новый год, ни на дни рождения, ни по каким иным поводам, как радостным, так и печальным. Все. Как отрезало.
Игорь не соврал тогда маме, сказав, что у них с отцом наладилась какая-то связь. Понятно, что той близости, что была между отцом и сыновьями раньше, невозможно уж было возродить, как и полного доверия, но все же.
В тот жуткий год, когда Игорь переживал страшное, гибельное детское одиночество и полную свою беспомощность, с настоящим ужасом чувствуя и видя, как рушится их жизнь, как пропадает мама, утаскивая в полное разрушение за собой и их с братом, отец появился, пусть и на расстоянии, не лично, но появился и подставил сыну свое плечо – деньгами, моральной поддержкой и искренним, серьезным намерением забрать сыновей к себе. Даже то, что из-за отцовской прописки у Лиды с сыновьями не смогли отнять квартиру ушлые ребятки, обрабатывавшие пьяненькую мать на этот предмет, казалось в тот момент Игорьку уже не холодным, предательским отцовским расчетом, а продуманным шагом к их спасению.
Игорьку необходимо было верить, что хоть кто-то за них с Феденькой, хоть кто-то способен защитить и помочь. Может, поэтому так легко было ему поверить отцу и простить того, пусть и не до конца и с оговоркой, но преодолеть в себе и отпустить главную, самую жгучую боль-обиду он все-таки смог.
Да только… Страна стремительно разваливалась и нищала, и к девяносто второму году, когда мать вернулась к себе прежней и навсегда бросила пить, завод в Сибири, на котором работал отец, закрыли, заработки кончились, и теперь все они выживали как могли. Когда Валентину удавалось где-то подзаработать, он присылал бывшей семье, что мог.
Мама устроилась работать продавцом на вещевой рынок, которые расплодились в те годы, как грибы перед войной в лесах. Ее хозяева-челноки, что «держали» несколько торговых прилавков на рынке, Лиду очень ценили – непьющая, ответственная, аккуратная с деньгами, вежливая-приветливая с покупателями. Да только заработок у мамы был не очень-то и велик, хватало лишь на скромное житье.
А однажды у мамы с прилавка украли много вещей – разбитные-деловые ребятки подошли, припугнули ее пистолетом и, глумясь и хохоча, похватали первое, что под руку попалось, и сбежали, пока охранники не поймали. Гопота дешевая. Да только долг за украденные вещи хозяева «повесили» на Лиду.
Вот тогда-то их семью и прижало основательно.
Как-то незаметно и быстро повзрослевший Игорек, неосознанно, по умолчанию взявший на себя роль старшего мужчины, отвечающего за свою семью, понял, что ситуацию надо спасать и срочно искать дополнительный заработок.
И, разумеется, нашел самый «легкий» из всех возможных вариантов. А что еще мог придумать пацан тринадцати лет, живя-крутясь в реалиях той их Слободки, где без работы, без денег и без какого-либо будущего, уходя в алкоголическое и наркотическое беспамятство, пряталось таким образом от страшной действительности население.
Стал Игорек малолетним «гонцом», одним из многочисленной сети курьеров по доставке наркоты клиентам, на посылках у местного барыги, понятное дело, работавшего под «купцом» наркодилером, державшим весь их район.
Барыга строго-настрого запрещал малолеткам-курьерам пробовать дурь, даже затяжку марихуаны, в обиходе называемой «Маруськой», не сметь делать. И жестко наказывал за нарушение своего запрета, мог избить до полусмерти и выгнать, а в особо тяжелых случаях мог и… В том смысле, что, бывало, и пропадали пацаны.
Впрочем, это была не единственная причина, по которой гинули в неизвестности пацанчики, – жизнь подростков из рабочих районов в начале девяностых была полна поджидающих их везде гибельных, смертельных опасностей. А уж «гонцы» вообще считались материалом расходным: опасное это было дело – дурь толкать.
Еще барыга строго-настрого запрещал своим гонцам-малолеткам «фланировать», то есть прогуливать школу, чтобы никто не мог заподозрить их причастность к участию «в деле». Наоборот, требовал, чтобы они как можно лучше учились, всегда чисто-прибранно выглядели, хорошо одевались, вели общественную работу, были в числе первых учеников школы и… сбывали товар старшеклассникам, помимо других своих клиентов, доставкой дури которым они занимались по вечерам.
Они и учились. И сбывали.
