Судьба Плещеевых полностью

Непонятный возглас нечто вроде вздоха облегчения — вырвался из груди графа Палена. И затем властным голосом он начал распоряжаться. Приказал в апартаментах, соседних со спальной, расставить новые, свои караулы. И прежде всех остальных в комнате угловой, между покоями государя и государыни. Двери там наглухо заколочены? Все равно. Особый караул у выхода из апартаментов вдовствующей монархини!.. Не впускать, не выпускать ни-ко-го! даже высочайших особ.

— Ротмистр Бороздин!.. Примите дежурство при его высочестве цесаревиче Александре Павловиче, а ныне — императоре всероссийском.

Граф Пален направился в замок, Бороздин вслед за ним.

— Мы на мгновение поднимемся наверх, к телу покойного, а затем я проследую... к новому императору!

— Ах, да, еще кое-что. — Граф Пален на пороге чуть задержался и сообщил Беннигсену, опять-таки по-немецки, что им уже вызван медик Виллие, хирург Семеновского полка. Пусть осмотрит покойного, начнет приводить тело в порядок. А кстати... пусть... на всякий случай... пусть перережет артерии...

Беннигсен и Пален ушли. Огонь-Догановский саркастически ухмыльнулся:

— До чего любопытно, Плещеев: два остзейца на помощь англичанина призывают... Ведь медик Виллие — англичанин, друг лорда Витворта. А известно ли вам, почему граф Пален со своим подкреплением прибыл в замок так поздно?

— Заблудился, видимо, в Летнем саду, — с иронией ответил Александр.

— Ну уж не-ет. Если бы оказалось, что наша первая колонна — колонна Зубова — потерпела провал и вся арестована, как он стал бы после прибытия действовать?

— Ясно. Вторично предложил бы императору отречение.

— Ха! Вы это серьезно? Чудак. Тогда граф Пален выступил бы в роли спасителя трона. Раскрыл бы Павлу Петровичу имена всех заговорщиков. И мы с вами встретились бы не в подъезде этого замка, а... в Шлиссельбурге, Кексгольме... или в Сибири.

— А почему, Василий Семенович, я все-таки никак не могу вас припомнить в числе заговорщиков?

— Сейчас объясню. В спальню царя первоначально зашли человек двенадцать — четырнадцать. А при подобных обстоятельствах память человеческая способна удержать персонажей восемь-девять от силы. Например, кто вспоминается мне? Беннигсен, двое Зубовых, Аргамаков, князь Яшвиль, кажется, еще Иван Григорьевич Вяземский, как будто Скарятин. Остальные забыты. Даже сегодня забыты. Бороздин помнит других и тоже не всех. Так же Зубов, и Беннигсен, и другие. Ведь списков-то не составлено. А коль они и были составлены кем-либо, так уже уничтожены. А такой, как Беннигсен или Зубов, ни вас, ни меня не только по фамилии, но и в лицо не знает, не ведает, и ведать не хочет, и не захочет. Гм... а вам досадно, что на золотых страницах истории не будет записано вашего имени? Не стоит ни сетовать, ни роптать: чем скорее вас позабудут, тем спокойнее ваша жизнь потечет... как бы там ни сложились дальнейшие судьбы России. Будьте философом. До свиданья.

«Ох, этот прохвост! — подумал Александр. — До чего же ловок, хитер. Шулер первой марки и в картах и в жизни».

Александр хотел было разыскать Долгорукого среди группы, приведенной графом Паленом, но... предпочел вернуться скорее домой: там Анна Ивановна его заждалась.

Вышел на площадь перед дворцом. Взглянул на Фонтанку. На той стороне, в доме Вадковского, во втором этаже, светился огонь в окне маленькой залы. Ну конечно, Анюта не спит — ожидает...

Шел мимо конной фигуры Петра. Величественный монумент продолжал с тем же бронзовым равнодушием взирать на все, что происходит вокруг.

И только высеченная на постаменте лаконичная надпись кричала своей вопиющей нескромностью:

Солнце!.. Какое волшебное, сверкающее солнце! Весна... весна наступила.

Александр вскочил с постели и подбежал к занавешенному легким муслином окну. Весь плац перед замком запружен войсками. Войска стоят и за рвом. Солдаты в строю и без строя. Мосты через рвы непривычно опущены, по ним свободно расхаживают офицеры, солдаты, даже партикулярные... Все залито солнцем, все выглядит посвежевшим, и сам бронзовый Петр на могучем коне отсюда, издали, уже не кажется таким равнодушно-величественным, как накануне.

Тимошка, сияющий, как медный самовар, поздравил с новым царем.

— Благовесть... — буркнул и застеснялся.

— Нет, Тимошка, не благовесть, нет. Временная передышка. Благовести придется еще ожидать.

В столовой ждала Анна Ивановна. Завтрак готов. А ночью как она волновалась! Встретила с белым, мертвым лицом и, лишь только узнала о свершившемся, вспыхнула вся... и опять побледнела... Долго-долго стояли они, глядя друг другу в глаза. Наконец она погладила мужа по жестким спутавшимся волосам.

— Теперь... теперь мы отомщены, Александр.

Захотелось выйти на воздух, на волю. А что, если выехать с Анютой верхом? О, нынче — нынче это возможно.

На Фонтанке к подъезду коноводы привели двух лошадей. И третью — для сопровождающего. Ветер танцевал под седлом, наскучив стоянкой в конюшне. Анна Ивановна в синей своей амазонке казалась мужу помолодевшей и такой красивой, изысканной!

Куда же?.. Ну конечно, сначала на Невскую першпективу.