Народу полным-полнехонько всюду. На перекрестках трудно проехать. Все веселые и счастливые, обнимаются, поздравляют знакомых и незнакомых. Кричат с одной стороны улицы на другую.
Идет толстячок, и вокруг толпа собралась, хохочут: он — первый, кто отважился запретную круглую шляпу надеть. А вон петиметр с видом победителя выступает, распахнув крылатку, в крамольном фраке и в сапогах с отворотами. Офицер без буклей и без косы, в свободной прическе. Все чаще слышались запрещенные выкрики кучеров: «Пади-и‑и! Пади‑и!» Экипажи мчались с недозволенной быстротой. Начали появляться заповедные русские упряжки с форейторами, ямщики в национальной одежде.
Справа, из Третьего летнего сада, на Невскую першпективу выехала наперерез, тоже верхом, группа офицеров. Среди них — Пьер Долгорукий! Как заговорщик, назначенный графом Паленом в последнюю группу, он не участвовал в самом «происшествии». Тем не менее на протяжении ночи ему не удалось заснуть ни на минуту. Был он, однако, свеж и юн, как обычно. Весело подгарцевал к Анне Ивановне и громко поздравил с праздником воскрешения из мертвых. Втроем двинулись шагом вдоль Невской. Пьер рассказывал о «порхающих новостях».
Когда войскам объявили, что государь скончался от апоплексического удара, далеко не все солдаты согласились кричать «ура» новому императору. Дворцовая гвардия ответила дружными возгласами, но в рядах пехотного караула среди батальона преображенцев вместо «ура» — молчание и заглушенный ропот. Начальство опешило.
Граф Пален тем временем побывал в покоях цесаревича, по существу уже императора. Застал его одетым, в слезах, чуть ли не в обмороке — новый царь уже знал о кончине отца. Еле пролепетал, что отказывается от российского трона. Граф Пален крепко взял его за руку, встряхнул, как щенка. Силой заставил подняться: «Будет ребячиться! Идите же царствовать! Покажитесь войскам!» — и вывел его на балкон, чуть ли не поддерживая под мышки. Молодого красавца, залитого слезами, семеновцы встретили громкими криками: «Ура! императору Александру — ура!» К ним присоединились измайловцы. Но преображенцы мрачно молчали.
Тотчас новому императору была подана карета, и он переехал в Зимний дворец; за ним последовали все придворные, собравшиеся к тому времени в замке. Вдовствующая императрица осталась в Михайловском.
Преображенцев начали уговаривать. Перед стоящим во фрунт полком поставили аналой, Евангелие, крест. Священник, генералы Тормасов, Уваров речи говорили, увещевали. Молчание. В чем дело? Не хотят другого царя? Быть может, никакого царя не хотят? Начальство стало тревожиться.
Наконец один из рядовых, Григорий Иванов, правофланговый, по секрету признался своему ротному командиру:
— Ваше высокоблагородие, видели вы императора Павла Петровича взаправду умершим? Нет?.. Ну, так, не чудно ль: что тут приключится, коли мы присягнули бы, а старый-то царь вдруг оказался бы в здравии?
Пришлось нескольких солдат отрядить во дворец, показать тело умершего, хотя его только-только начали «убирать», а верней, перекрашивать: лейб-медик Роджерсон, Виллие и русские хирурги, врачи, художники, скульпторы трудились над лицом, чтобы пригладить, замазать, закрасить следы избиения. И когда преображенцы вернулись к полку, то ротный командир спросил рядового Григория Иванова, удалось ли ему увидеть покойника. Вправду он умер?
— Так точно, ваше высокоблагородие. Крепко умер.
— Согласен ты теперь присягать царю Александру?
— Так точно... хотя чем новый царь лучше покойного? Да, впрочем, все одно: что ни поп, то и батька.
При этих словах, с тонким юмором переданных Долгоруким, Плещеев вздрогнул невольно.
— Вы знаете, любимые друзья, — сказал он взволнованно, — солдат грубовато-простонародною поговоркой выразил мои давние мысли. И я не одинок. Всмотритесь в толпу — ликуют дворяне, чиновники. А на лицах разночинного люда тревога, сомнения... Да, я не шутя беспокоюсь за будущее: как-то еще придется нам дышать при новом царе?..
— Не знаю, — уклончиво, чуть-чуть высокомерно ответил Пьер. — Во всяком случае, для начала, Тайная экспедиция уже упраздняется. Готов указ о помиловании заключенных, пятнадцатого марта его обнародуют.
— Анюта! — воскликнул Александр. — Быть может, и Пассека освободят?..
— Освободят, и Каховского освободят, — сказал Долгорукий. — Наш пансионский товарищ, я видел их имена в списке у Пьера Волконского; Пьер, наш пансионский товарищ, был адъютантом у цесаревича, теперь еще выше взлетит. Волконский мне рассказал, что с Англией мир заключается. В Лондон уже отправлен курьер. А кстати: Пьер Волконский — ты знаешь? — если и не был в числе заговорщиков, то знал досконально о делах всей конспирации.
— Так же, как и начальник его, молодой император?