Иэн пошел за братом на кухню, чувствуя, как тело охватывает облегчение. Дональд действительно был трезв — по крайней мере, пока, так что приступов пьяной ярости, перетекающих в саможаление и слезливые хмельные монологи, можно было не опасаться.
В дверях кухни Дональд обернулся:
— Ты знаешь, что у тебя тут мышь завелась?
— Ты ее убил?
— Сбежала, стерва. Хочешь, мышеловку завтра куплю?
— Я сам, — сказал Иэн, даже не зная — всерьез ли.
— Устраивайся поудобней. А теперь — внимание! — Дональд распахнул духовку и извлек оттуда румяный пастуший пирог. От накрывшего кухню запаха рот Иэна мгновенно наполнился слюной — он хорошо помнил, каким отличным поваром был брат.
Дональд аккуратно опустил пирог на бронзовую подставку в виде елки и отступил на шаг, любуясь своим произведением.
— Свои кулинарные таланты я, кажется, не растерял — ну или по крайней мере надеюсь на это. Как попробуешь, жду от тебя отчет.
Отчет Иэн дал самый одобрительный. Уже очень скоро, когда братья уселись в гостиной у камина, он потянулся за вторым куском. Дональд откинулся на спинку кресла и, потягивая имбирное пиво, оглядывал квартиру — турецкие подушки, гардероб красного дерева, богатые драпировки.
— А славно ты тут устроился.
— Это дело рук тети Лиллиан, — сказал Иэн, разламывая кусок хлеба, чтобы подобрать с тарелки соус.
— Как наша дорогая Лилли?
— Мучается от подагры и думает, что я не замечаю.
— От братца Иэна ничего не скроешь. Странно, наверное, оказаться в той же упряжи, что наш старик, а?
Иэн вытер губы льняной салфеткой с вышитой монограммой.
— Вроде мое это.
— Ну и молодцá, как говорят в Глазго.
— Как там в Глазго?
— Дешево и сердито. Под мухой чувствую себя как дома. Ты не скучаешь по нагорьям?
— Снятся мне иногда.
— А помнишь, как вереск по весне цветет?
— Еще бы. И тимьян дикий.
— «Вместе мы туда пойдем», — негромко пропел Дональд. — Помнишь, вместе ее пели?
— Все я помню.
— А поселился все же здесь, — заметил Дональд. Закурив новую сигарету, он небрежно бросил горящую спичку в камин, но она не долетела и упала на ковер.
Иэн одним прыжком выскочил из кресла и ногой отправил спичку в огонь:
— Осторожней! Ковер прожжешь!
— Или пожар устрою? — предположил Дональд.
Иэн стиснул кулаки и отвернулся.
— Я ведь видел твой взгляд, когда я закурил. И то, что сам ты не куришь, тоже заметил.
— Это вредит здоровью, — пробормотал Иэн, не оборачиваясь. — Ты же медик, должен знать.
— Но ведь не куришь-то ты совсем не из-за этого.
— Если ты полагаешь, что мне хочется провести этот вечер за обсуждением моих личных привычек, то нам, пожалуй, пора закругляться, — сухо сказал Иэн.
— Обещаю тебе — больше ни слова. Чтоб мне провалиться.
— И о смерти давай больше не говорить, мне этого и так хватает.
Они сидели, глядя, как языки танцующего в камине пламени лижут воздух.
— Плечо болит еще? — спросил Дональд.
— Не особо, — отмахнулся Иэн. Он не любил, когда его жалели, а уж чтобы Дональд — и подавно.
— А ведь мама гордилась бы тобой, — сказал Дональд.
— А отец?
— Что отец?
— Он тоже гордился бы мной?
— Думаю, он был немного не таким, каким ты его себе представлял.
— О чем ты?
Дональд потянулся и вздохнул:
— Нечего ругать умерших. Прости.
— Ты про то, что некоторые считали его продажным полицейским? Я этому просто не верю.
— Ты прав, прав, конечно. Мне правда жаль, что я заговорил об этом, извини.
Они снова замолчали, глядя в огонь и чувствуя подступающую дремоту.
— Что ж, — сказал наконец Дональд, широко зевнув, — поздно уже, а я едва держусь на ногах. Правда, уже из-за того, что трезвый. — Он поднялся с кресла и, сладко потянувшись, пошел по мягким коврам к спальням. В дверях своей он обернулся и улыбнулся брату — не ироничной улыбкой потасканного мужчины, а милой и застенчивой улыбкой мальчика, которого Иэн хорошо помнил. — Совсем как прежде — правда, братец?
Иэн знал, что, сколько ни притворяйся, те дни уже не вернуть, но, глядя на лицо брата, поблескивающее в отсветах камина от пота и светящееся искренней надеждой, он не нашел в себе духу сказать об этом.
— Да, — откликнулся Иэн, — совсем как прежде.
Элизабет Сазерленд (друзья звали ее Бетти) летала по своей кухне вдвое энергичнее, чем обычным будничным вечером среды. Смерть жильца сильно ее расстроила, однако в то же время сделала объектом всеобщего любопытства и сочувствия, и эту роль миссис Сазерленд находила в высшей степени приятной Все соседи относились к ней теперь с необычайным участием — даже заносчивая миссис Портер, хозяйка доходного лома по соседству, при встрече положила ей на предплечье ладонь, поцокала языком и сказала:
— Бедняжка вы моя — и как вы только держитесь?
На это миссис Сазерленд ответила, что старается изо всех сил, но, учитывая трагические обстоятельства, это непросто, и что действительно ужасно, когда твоего жильца убивают под крышей твоего же дома (она сочла уместным добавить эту маленькую и не совсем соответствующую действительности деталь, потому что хотя мистера Вайчерли и убили где-то в другом месте, но жил-то он и правда здесь, под крышей ее собственного дома).
